— Такой участи она не заслуживает, — устыдил меня тёзка. Дожили, понимаешь, он меня учить будет… Пришлось, впрочем, его правоту признать. А раз так…

— Эмма, — я взял её за руку, чтобы продолжить разговор, — Эмма, прости. Что теперь поделать, если так всё сложилось?

— А никак нельзя вернуть тебя обратно? — спросила Эмма. Ага, надежда умирает последней.

— Никак, — и без того полуживую надежду пришлось безжалостно добить. — Моё тело мертво. Да и не понравилось бы оно тебе, я был совсем не молод… Уж так постараться над тобой, как в этом теле, я бы, наверное, не смог.

— Пустяки, — отмахнулась она. — Я же целительница, я бы с этим справилась. А ты можешь показать мне себя? Какой ты на самом деле… был? — выговорить, пусть и мысленно, это коротенькое, но в наших условиях ключевое слово ей было очень трудно, но Эмма всё же смогла.

Хм, вопрос, однако… Как передать ей воспоминания о своём внешнем виде в той жизни, я пока что даже не предполагал, но мне почему-то это казалось не таким сложным делом. Напрасно казалось — у меня с трудом получалось отчётливо представить себе себя тогдашнего, и вот это меня даже испугало. Кажется, я начал свой образ забывать…

— Давай, помогу? — ах ты ж, закрыть эти размышления от тёзки я как-то и не подумал, вот товарищ и предложил помощь. А что, тоже вариант…

Тёзка вспомнил наш разговор при первой встрече на дороге, за несколько минут до появления того урода, Голубка. Я пытался как-то представить, что Эмма это видит, но ничего у меня не получалось, пока тёзка вновь не пришёл на помощь. Что и как он сделал, я даже не успел ни заметить, ни понять, но судя по реакции Эммы, всё у него получилось.

— И совсем ты не старый, — это она мне польстила или и правда так думает? — Представительный такой… И очень даже интересный… Но ты так странно одет, что это за мода?

Да твою же мать! Ну что такое, а⁈ Вот только ослабишь контроль, и начинается палево! Я же тогда в ветровке был, джинсах и кроссовках, повседневная, блин, походно-рабочая форма одежды…

— Американская, — попытался я отбрехаться.

— Надо же, даже не слышала никогда, — с некоторым сомнением сказала Эмма. — Но смотрится неплохо, очень неплохо, хоть и необычно… А для дам у них что-то интересное есть?

С какой силой я мысленно заорал на тёзку, чтобы он даже не вздумал показывать Эмме те картинки с девицами, которыми я иллюстрировал рассказы о своём мире, говорить не буду, сами должны понять. Уж тут мне отвертеться не удалось бы никак, я вот не уверен, что и с моим-то видом вопрос снял окончательно, а покажи я Эмме наши женские шмотки… Нет, это даже не обсуждается, потому как строго-настрого запрещено. Пришлось отговориться незнанием и переключить внимание Эммы на более актуальную тему.

— А у тебя терпение всем на зависть, — начал я с немного неуклюжего комплимента.

— Терпение? Почему терпение? — не поняла Эмма.

— Тебе когда начало казаться, что со мной что-то не так? — отвечать вопросом на вопрос, конечно, не шибко хорошо, а по здешним понятиям вообще чуть ли не хамство, но вот как раз наводящий вопрос тут и требовался.

— Заметила сразу, как мы… оказались тут, — «тут», надо полагать, означало в её устах «на этом диване», — но задумываться начала после твоего отпуска.

Ага, как раз тогда мы с тёзкой обратили внимание на её непонятную озабоченность, а она не стала говорить о её причинах, пообещав сказать потом. Теперь, значит это самое «потом» наступило.

— А почему спросила только сейчас? — стало интересно нам с дворянином Елисеевым обоим.

— Да как-то… — Эмма снова замялась, — … как-то боязно было.

— Боязно? Почему? — не знаю, как у тёзки, а у меня интерес сменился удивлением.

— Не того боялась, — улыбнулась Эмма. — Видишь ли, — улыбка моментом исчезла, — те, у кого больше пяти признаков предрасположенности к нашим способностям, бывает, впадают в душевное расстройство… Есть даже такие, что совсем с ума сошли. Вот я и испугалась, что у тебя раздвоение личности. А оказалось, у тебя личностей целых две…

— И обе, заметь, вполне цельные и психически здоровые, — с гордостью подхватил я.

— Да, — не стала она спорить. — Всё равно не понимаю, как такое возможно…

— Мы оба и сами не понимаем, — признался я. — Но для меня так уж точно лучше, чем быть мёртвым.

— Для меня тоже, — согласилась Эмма. — Тоже лучше, что ты не мёртв.

Ну вот, приехали. Кажется, у нас с ней намечается взаимность, вот только в моих обстоятельствах толку от той взаимности если и больше нуля, то не так уж намного. Тоже вот проблемка…

— Виктор, — она как-то очень уж хитренько улыбнулась, — а скажи мне вот что… Этим приятным бесстыдствам ты тоже в Америке научился?

— В Америке в таких случаях говорят: no comments! —ответил я и немедленно к тем самым бесстыдствам приступил, чтобы отвлечь женщину от опасной темы. Как и ожидалось, это сработало, но уже когда мы оделись, Эмма снова взяла меня за руку.

— Спасибо, — раздался её голос в моём сознании.

— За что именно? — не понял я.

— За доверие. За то, что не стал требовать, чтобы я молчала, — объяснила она.

— Ты умная, — я постарался, чтобы звучало это не комплиментом, а просто подтверждением очевидной истины. — Ты и так никому не скажешь.

Вместо ответа я получил долгий, сочный и многообещающий поцелуй.

— Уф-ф, пронесло, — подал голос тёзка уже в машине. До того молчал, тоже, видимо, переваривал всё услышанное. Только с выводом, как мне представлялось, поторопился.

— Ненадолго, — возразил я. — Она это так не оставит.

— Думаешь? — недоверчиво спросил тёзка.

— Уверен, — пока шли до машины, я успел набросать себе аж несколько вариантов того, что теперь может предпринять Эмма, и если она хотя бы за один из них не уцепится, готов был заставить дворянина Елисеева съесть собственную шляпу. Ну да, сам-то я свою съесть не могу, да и не было у меня никогда шляпы…