* * *

Проснулся я рано, успел сделать необходимый для ясности ума и бодрости тела комплекс упражнений, и даже завершить занятия медитацией. Мысли за ночь как-то устаканились, и я решил, что ничего совсем уж плохого в моем назначении нет. Поборемся, вдруг и удастся что-нибудь толковое в итоге сделать. Бывают в жизни чудеса, я тому живой свидетель.

Поехали с утра к Дурново совместно. А что выкобениваться? Статями ни я, ни Николай Васильевич, похвастаться не можем, вдвоем в экипаже легко умещаемся, держаться, чтобы не выпасть, не приходится. Извозчик, правда, попытался сделать творческую надбавку на ордена, но Склифосовский передал ему какой-то специальный телепатический сигнал, и требование по оплате снизились до обычных. Спрошу потом у начальника насчет увещевания этих грабителей, если для этого не придется отращивать такую же бороду, будет полезным навыком.

До Мариинского дворца молчали. Что нам, планы на жизнь в экипаже обсуждать, имея спину извозчика в собеседниках? Тут бы не замерзнуть — с утра довольно свежо, и двубортное пальто, положенное к мундиру, со своей задачей справлялось слабо, выполняя большей частью сугубо декоративную и пылезащитную роль. Ехать недалеко — по набережной Мойки до Спаса на Крови, потом на Невский, снова вдоль Мойки — и на месте. На красоты смотреть как-то не очень хотелось. Да и что с ними случилось с прошлого раза, когда я их видел? Плюс погода испортилась. До привычного питерского дождя мы еще не доползли, но были где-то близко. В город пришла типичная ненастная погода и я понял, что мы очень быстро проскочили период «золотой осени» с красивыми листопадами, «бабьим летом». Сейчас начнется — слякоть, простуды…

Репортеры нас у парадного подъезда не встречали. Упущение, однако. Надо после всего заехать в фотоателье, запечатлеть лики для потомства, а то и в учебниках напечатать нечего будет. Хотя борзописцев простить можно — тут ветерок совсем свежий задувает, до мгновенного придания лицу легкой синевы и аристократической бледности. Кстати, вот эту громадину дворца, давящую на сознание любого нормального человека, казна купила всего за три миллиона. И было это сравнительно недавно, лет пятнадцать назад. Сущие гроши, если подумать.

В сопровождение нам выделили целого пристава. И не поймешь — то ли чтобы не заблудились, то ли чтобы не потырили чего. Внутри, конечно, державно, спору нет. Желания прямо в вестибюле немедленно спеть песню композитора Львова на стихи Жуковского «Боже, царя храни!» не возникло, но на определенный лад все эти интерьеры настраивали. Высокие сводчатые потолки, украшенные лепниной, зеркала в позолоченных рамах и паркетные полы, отражающие свет от многочисленных ламп. Просторные залы наполнены запахом свежей полировки и старинного дерева.

— Не подскажете, электричество давно в дворец провели? — задал я вопрос человека, увлеченного ремонтом.

— В девяносто третьем году, ваше сиятельство, — пробасил пристав с такой гордостью, будто он и Фарадей, и Максвелл, и Эдисон с Яблочковым в одном лице.

В приемной у Дурново, кстати, тепло. И даже комфортно. Или это нас по лестницам таскали, пока мы не согрелись? По крайней мере, когда я верхнюю одежду снял, жить даже легче стало. Здесь все дышало важностью и строгостью. Стены обтянуты тяжелыми бархатными обоями темно-красного цвета, украшенные картинами с изображением битв и портретами государственных деятелей, всех как один похожих на фотографии со стенда «Наше коллекторское агентство гордится ими!». Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол, на котором покоились важные бумаги, перья и чернильницы. В углу громко и мерно тикали часы, чей размер и форма напоминали небольшой шкаф. Наверное, при нужде в них мог бы спокойно спрятаться человек моей комплекции. Секретарь излучал флюиды занятости и важной государственной заботы. Но встал, поклонился, предложил располагаться поудобнее.

Впрочем, долго нас мариновать в приемной не стали. Из кабинета открылась двустворчатая дверь, местный мажордом, традиционно седой и с легким паркинсонизмом, поклонился и пригласил нас внутрь. Наконец, я могу поразглядывать главу правительства вблизи и не отвлекаясь на великих князей.

Какие добрые лица — быть беде, вспомнилась мне старинная песня «Аквариума». Что Дурново, что Иван Логгинович Горемыкин просто сочились благожелательностью и добродушием. Иконы бы писать с этих чиновников. Если честно, то в первую минуту мысль у меня была одна: держит ли министр внутренних дел отдельного человека для ухода за растительностью на своем лице? Барон Фредерикс с усами сантиметров по тридцать нервно курил в сторонке. И пусть большая часть прически, прикрывавшей надплечья государственного мужа, была отвоевана у бакенбард, мысли о лаке для волос сверхсильной фиксации из головы улетать не хотели. Этот человек в двадцать первом веке довел бы любые барбершопы до инфаркта миокарда одним своим появлением. Красавец! Про такое песни сочинять надо!

Премьер-министр вылез из-за монументального стола красного дерева и пошел нам навстречу. Иван Николаевич походил на принца Гамлета, в том смысле, что был тучен и одышлив. Ну и наследник датского престола не мог бы похвастать красивейшей бородой, разделенной надвое. Дурново с такой защитой можно было не опасаться покушений, вряд ли револьверная пуля была в состоянии пробить такую естественную броню.

Встал и Горемыкин, и мы с Николаем Васильевичем заслушали пространную и малосодержательную речь о воле государя, радеющего за здоровье своего народа, и нас, которым доверена почетная обязанность это самое здоровье приподнять на достойную высоту. И прочий официоз минут на пять. Министр внутренних дел, улыбаясь от уха до уха, возрадовался передаче непрофильного актива в виде медицинского департамента хоть кому-нибудь, с чем и поздравил себя и нас. Мы отомстили, двинув ответные речуги. В основном вещал Николай Васильевич, как старший во всех смыслах. И снова государь, его непреклонная воля, и мы, готовые в любой момент по высочайшему повелению, ну и так далее. Думаю, у Склифосовского есть заготовка спича на все случаи жизни, в котором он меняет мелкие детали. Я, например, так и собираюсь сделать. Ибо думать о всеобъемлющей заботе мне не очень хочется. Надо только уточнить плотность упоминания венценосца и высших сил, а остальное — дело техники. От конспектов по диалектическому материализму вряд ли сильно отличается.

Дальше пошла неформальная часть встречи, а именно чаепитие. И мы вчетвером сидели за отдельным столом, на сей раз ореховым, и пили из красивых фарфоровых чашек довольно посредственный чай, пытаясь увидеть сидящего напротив собеседника из-за пузатого, в гербах, серебряного самовара.

Мои попытки прикинуться дурачком и выяснить хоть что-то у Дурново всякий раз натыкались на сладкоголосые отмазки, произнесенные весьма сочувствующим тоном. Это как скажет