его весом. Я ожидал, что он уберёт бумаги, наденет перчатки и вернётся к продаже дома, но Парамон Ильич не торопился. Отказ не удивил его. Возможно, он заранее считал его наиболее вероятным и теперь проверял, не последует ли за нравственной речью более практичное предложение.

— Стало быть, жениться не желаете, — сказал он.

— Чтобы погасить долг — не желаю.

— Тысяча восемьсот рублей для вас небольшие деньги?

— Напротив. Достаточно большие, чтобы не позволять им выбирать мне жену.

— В Америке, видно, всё иначе.

— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.

Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.

— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.

— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.

— Я знаю свою дочь.

— Не сомневаюсь.

— И знаю, что ей требуется.

— А чего она хочет?

Хлудов перестал гладить тесьму.

— У неё есть дом, состояние и отец.

— Это ответ на другой вопрос.

Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.

— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.

— Я уже сказал.

— Вы сказали, что простите долг.

— Погашу его приданым.

— Это способ. Я спрашиваю о цели.

Хлудов подался вперёд.

— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.

— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.

Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.

— Моя дочь не лишняя, — сказал он.

— Тогда дело не только в долге.

— Не только.

Эти два слова изменили разговор больше, чем всё заёмное письмо. Парамон Ильич перестал защищать условие и впервые признал причину, по которой оно появилось. Деньги давали ему власть над домом Михаила, но женитьба интересовала его не как особенно изящный способ взыскания.

— Анфиса Парамоновна обеспечена? — спросил я.

— Обеспечена.

— Приданое будет значительным и без этого долга?

— Будет.

— Значит, вам нужен не человек, которого можно купить приданым.

— Мне вообще не нужен купленный человек.

— Но вы предлагаете ему начать с прощённого долга.

— Я предлагаю человеку получить жену, за которую мне не придётся краснеть.

— А ей что получить?

Хлудов сжал губы. Вопрос ему не понравился, но он всё-таки ответил:

— Мужа, который не промотает её деньги, не станет держать за дурочку и не побоится взять купеческую дочь.

Теперь передо мной был не кредитор с необычным способом расчёта, а отец, составивший для будущего зятя короткий перечень требований. Он не говорил о нежности, согласии характеров или счастье. Эти слова были слишком неопределёнными и не поддавались проверке. Хлудову требовался человек с положением, средствами и достаточным достоинством, чтобы дочь после брака не оказалась платой за собственное приданое.

— Почему именно я? — спросил я.

— Михаил Андреевич вас предложил.

— Он предложил знакомство.

— Другого я и не утверждаю.

— Но долг вы готовы погасить только после брака.

— После добровольного брака.

Хлудов произнёс последнее слово с нажимом. Он не собирался тащить дочь к венцу и не позволял мне изображать его торговцем людьми. В его представлении всё было устроено честно: молодые знакомились, принимали решение, а отец создавал условия, при которых нужное решение оказывалось особенно выгодным. Нравственная граница проходила для него не там, где проходила для меня.

— Положим, я познакомлюсь с Анфисой Парамоновной и мы не подойдём друг другу, — сказал я. — Что тогда?

— Тогда заплатите долг.

— И дом останется у меня?

— Если заплатите.

— А ваша задача останется нерешённой.

— Это уже не ваше дело.

— Вы сделали её моим делом, когда принесли сюда вместе с закладной.

Хлудов снова нахмурился, но возражать не стал.

— Есть третий путь, — сказал я.

Парамон Ильич посмотрел на папку, будто проверяя, не появился ли среди бумаг ещё один документ.

— Какой?

— Анфиса Парамоновна выходит замуж не за меня.

— С этим она и без вас справится.

— Тогда почему вы обсуждаете её брак с человеком, которого впервые увидели сегодня?

Он ничего не ответил. Я продолжил, пока молчание работало на меня.

— Вам нужен достойный муж для дочери. Мне нужно сохранить дом и типографию. Вы решили соединить обе задачи одним браком. Но соединить их можно иначе.

— Вы найдёте ей мужа?

Вопрос прозвучал почти оскорбительно. Хлудов не рассмеялся, но посмотрел на меня так, будто я предложил погасить долг хорошей погодой на следующей неделе.

— Я предлагаю найти человека, с которым она сама согласится связать жизнь.

— В три дня?

— О трёх днях я не говорил.

— До суда будете искать?

— До суда у нас есть время, если вы не начнёте взыскание завтра.

Хлудов покачал головой.

— Вы приехали вечером, узнали о долге ночью и уже взялись устраивать чужую семью.

— Я привык сначала искать решение, а уже после проверять, насколько оно неудобно.

— И много семей вы устроили в Америке?

— Ни одной. Поэтому ещё не успел приобрести дурных привычек.

Теперь Хлудов всё-таки усмехнулся, но сразу вернул лицу прежнюю тяжесть.

— Анфиса не девица, которую можно повести по домам и показывать женихам.

— Я и не собираюсь её показывать.

— А что собираетесь?

— Сначала поговорить с ней.

— О чём?

— О ней самой.

— Это ещё зачем?

— Чтобы понять, какого человека искать.

Хлудов посмотрел на меня с настоящим недоверием. Долг, проценты и закладная укладывались в его представление о мире. Мужчина платил или не платил; отец давал приданое; дочь выходила за подходящего человека. Моё намерение расспрашивать Анфису Парамоновну о желаемой жизни показалось ему не неприличным, а практически бесполезным.

— Муж