самым, что бывал в худую минуту. — Слушай и делай. Домой пойдём. Держи машину и не рыпайся. Не дёргай. Правым видишь?

— Вижу. Мутно.

— Хватит и правого. Держи горизонт по мне. Я слева пойду, чуть выше. Гляди на меня одним, куда я — туда и ты. Понял?

— Понял.

— Пошли. Тихонько.

И повёл.

«Довернул чуть. Так. Держи. Дон под тобой, слева. Не гляди вниз, гляди на меня. Крен убери, задираешь. Так. Молодец. Идём». Голос шёл ровно и тягуче, без пауз, и я цеплялся за серую спину впереди и вёл машину следом. Левая сторона лица горела и текла, кровь набиралась в углу рта, я слизывал её, солёную, и снова размазывал перчаткой по скуле, чтоб не залило правый.

Мотор терял обороты и снова хватал. Что там побито, я не знал и боялся одного — заглохнет над рекой, посередине, и всё.

— Тянет? — спросил Голубь.

— Кашляет.

— Дотянет. Ты его не насилуй, обороты сбавь. Планируй. Нам не рекорд ставить, нам до поля дойти. Вон уже наш берег. Видишь берег?

— Вижу.

— Вот и держи на него.

Дон прошёл подо мной, а я и не заметил — глядел только на Голубя, и это было к лучшему. Показалось поле, ближе нашего аэродрома, первое ровное за передовой, куда садятся такие вот, битые, кому до дома не дотянуть.

— Садись здесь. Не гоношись, до аэродрома не тяни. Прямо перед собой, по полю. Ноги не выпускай, на брюхо. С одним глазом ноги не поставишь, пропашешь — и хорошо. Понял? На брюхо.

— На брюхо.

— Я над тобой. Пошёл.

Одним глазом высоты не видно совсем. Земля есть, а далеко она или вот она — не разберёшь, и мерить нечем, кроме травы: покуда трава мазня, ещё высоко, а как проступили отдельные былки — пора. Я вёл вниз по этой траве, ждал, когда она проступит, и в какой-то миг подобрал ручку и задрал нос.

Машина провалилась, ударилась брюхом и поволоклась, пропахивая борозду. Мотнуло вбок, тряхнуло, в глазу полыхнуло от удара по надбровью, и всё встало. Стало слышно, как тикает остывающий мотор и как звенит в ушах.

Я сидел, не разжимая рук на ручке, и глядел правым в то, что осталось от фонаря: паутина трещин, дыра с рваным краем, зубья плекса по нему. Над полем низко прошёл Голубь, качнул крыльями, зашёл ещё раз и потянул за реку — горючего у него было в обрез.

Привязные я отстегнул не с первого раза, пальцы не слушались. Фонарь заклинило, я толкнул его плечом, перевалился через борт на крыло, сполз на землю и сел прямо в свою борозду, зажав лицо ладонью. Меж пальцев текло. Так и сидел, покуда не подбежали.

Бежали от траншеи долго — мне так показалось. Пехота, санитар с сумкой. Совали флягу, спрашивали, я не разбирал. Санитар отнял мою руку от лица, глянул и полез за бинтом, не тратя слов. Мотал споро и туго, наискось, через бровь, через переносицу, через щёку — так, как легло ранение. Левый глаз замотал вовсе.

— Цел, — сказал он про глаз. — Кровищи много, а глаз целый. Веко зацепило, бровь пропороло до кости. Везучий ты, слышь. Чуть ниже — и всё.

Полуторка нашлась не сразу. Везла к передовой ящики, обратно шла порожняком, и меня положили в кузов на солому, поверх которой валялась чья-то мокрая шинель. Шофёр попался немолодой, в замасленной пилотке, и всю дорогу разговаривал с машиной: ругал её за левую рессору, тут же за эту рессору оправдывался перед кем-то невидимым и обещал, что как только найдёт ключ на двадцать два, так всё и сделает. Ключ у него взял некий Митька из автороты ещё под Валуйками и не отдал. Митьку он помянул трижды, и с каждым разом всё подробнее, и выходило, что война кончится, а ключ не вернётся.

Я лежал, смотрел одним глазом в высокое чистое небо, то самое, что с утра любил, и считал ухабы, чтоб не думать. Каждый ухаб отдавал в лицо. На третьем десятке я сбился и стал дышать, как учили на кафедре перед высотными: вдох на четыре, задержать, выдох длинный вдвое. Помогало не то чтоб сильно, зато занимало голову.

Медсанбат стоял в балке, под масксетью — брезент, а не хата, как наша полковая санчасть. Пахло карболкой, йодом и кровью, которой много и которая уже не свежая. Раненых нанесли столько, что носилки лежали рядами прямо на земле, и между ними ходили санитары и решали, кого вперёд, кто подождёт, а кому уже некуда спешить. Везли не одних лётчиков — пехоту, танкистов, сапёров, кого хочешь; жали крепко, и битых прибывало.

Меня определили не сразу. Глаз цел, кровь остановлена, потерпит. Я сидел у входа в перевязочную на ящике из-под патронов, держал повязку и глядел одним глазом, как вносят и выносят. Кого-то пронесли под простынёй, и санитар шёл за носилками ровным шагом. Я отвёл глаз. Насмотрелся ещё в тот, первый налёт, когда таскал раненых в щель; тут было то же самое, только гуще и без перерыва.

Сидел и думал не о том, о чём стоило бы. В голове с самой полуторки вертелось слово «пенициллин». Когда его сюда привезли — в сорок третьем, в сорок четвёртом — я не помнил, потому что на той лекции благополучно спал, а спрашивать было не у кого и незачем. Тут были красный стрептоцид да сульфидин, и считали их поштучно.

Хирург вышел ко мне не скоро. Немолодой, в халате, местами буром от засохшего, с красными от бессонницы глазами. Размотал бинт, повернул мне голову к свету.

— Через всё лицо, — сказал он сестре. — Бровь, переносица, щека. Глаз цел, повезло. — Он тронул край раны, я дёрнулся. — Терпи. Резать не буду, тут зашивать. Сейчас почищу, стёкла повыну. Откуда родом?

— Рязанские, — ответил я, потому что так стояло на конвертах, которые я отправлял.

— Рязанские жилистые. Потерпишь. Держи его.

Через полчаса, уже сквозь звон в голове, я услышал, как он говорит то же самое про тамбовских, и как-то сразу стало легче.

Стёкла он вынимал долго. Пинцетом, при лампе, по крошке. Плекс не металл, на рентгене его не видать, его руками да глазом достают. Каждую крошку я чувствовал отдельно. Сестра держала мне голову, я держался за край стола, стискивал так, что после ныли пальцы. Новокаин был, кольнули, но брало плохо — то ли мало, то ли лицо такое место, что всё равно чует.

Потом шил.

Не любовался, не выкладывал стежок к стежку — стягивал