предупреждения. И вот тут меня по-настоящему тронуло. Судя по всему, Грейн должен был сжечь и это, потому что это гипотетически могло попасть в руки других фракций, а не со всеми у Золотой Лиги были хорошие отношения.

Но он не сжёг, а оставил инструкции для меня, в нарушение правил и протоколов. Как оставляют нож человеку, которого выгнали в лес, просто чтобы у него был шанс дожить до утра.

При этом, судя по записке, изначально Грейн не собирался это делать, дав мне простейшую инструкцию, чтобы просто «слушать». Но потом, по какой-то причине передумал. И я в очередной раз подумал, что понимаю, почему Грейн так и не продвинулся по карьерной лестнице, пережив двенадцать Голодных игр. Он относился к протоколам слишком… по-человечески.

Я вернулся внутрь и продолжил осмотр. Во втором шкафу лежали бытовые вещи: кофе, сахар, спички. Я задержал взгляд на спичках и на секунду поймал себя на почти приятной картинке: горячая кружка, уже даже кажущаяся вкусной коричневая сладкая бурда в ней, тёплая койка. Но мотнул головой, сбрасывая наваждение. Еще не время.

Я зашел в следующий смежный отсек. Тихо гудел массивный техно-магический куб связи, в тусклом свете виднелись полупустые стеллажи. Я прошел дальше и, наклонившись, откинул металлическую крышку уже знакомого ящика. Внутри, на ребре, в специальных креплениях лежало три из пяти «Gladius».

Я улыбнулся. Не то, чтобы они мне были нужны, у меня прямо сейчас есть два, но я почему-то почувствовал себя немного уверенней.

Я на секунду задержался у узкой двери в глубине контейнера, той самой, что отделяла рабочую зону контейнера от небольшой жилой зоны коменданта, и где я не был ни разу. Я нерешительно потоптался около неё, а затем, решившись, толкнул её плечом и вошёл в спальню. Это был совсем маленький отсек, спартанский и вычищенный, никаким уютом здесь и не пахло, лишь привычной «грейновской» дисциплиной.

Койка была застелена аккуратно, по-военному, без единой складки. Два шкафчика для личных вещей стояли впритык к стене, поверхности — стерильные, чистые, без следов рук, без пыли, без той человеческой небрежности, которая обычно присутствует в спальнях.

И всё равно спальня не была пустой.

В углу, на нижней полке, лежала вещь, которая казалась здесь чужеродной. Это была фарфоровая кружка. Не железные кружки, которыми мы пользовались на базе и в которых при необходимости можно было подогреть пищу прямо на углях. Нет, эта кружка настолько выбивалась из привычной военной обстановки, что я аж на секунду впал в ступор.

Осторожно взял её в руки. Некогда белоснежная эмаль пожелтела от времени, а некоторые буквы частично стерлись, но тем не менее я без труда прочитал написанную фразу.

«Лучший папа на свете».

И в этот момент я чуть было не уронил кружку на металлический пол, когда меня буквально физически передернуло от нахлынувших чувств.

Я стоял с этой фарфоровой кружкой в руках, будто держал не хрупкий сосуд, а чужую тайну, оставленную нарочно на самом видном месте Меня накрыло простым, но таким неочевидным ранее открытием: все эти дни, сколько мы вообще были знакомы с Грейном, я воспринимал его только как коменданта, как хранителя порядка, почти робота, и ни разу, ни на секунду, не допустил мысль, что у этого человека могла быть жизнь вне смертоносных Мертвых миров.

И это даже не было моей ошибкой, так устроена жизнь, так устроены Игры: двенадцать высадок, двенадцать мясорубок, и если прикинуть грубо, это десятилетия, вырванные из нормального времени, примерно сорок лет не дома, сорок лет в мире, где «дом» это место, где тебя пока еще не убили. Когда ты столько лет живёшь в режиме коменданта, ты перестаёшь быть человеком даже для тех, кто рядом, и превращаешься в функцию, в механизм, в часть системы безопасности базы.

А теперь эта кружка, выцветшая, пожелтевшая, нелепая в своей теплоте, кричала о том, что руки «механизма» когда-то держали ребёнка, а глаза смотрели не только за порядком среди чужих людей, а в чьё-то маленькое и, такое родное, личико. И меня сейчас передёрнуло так, будто Скверна наконец-то нашла во мне слабое место и ткнула туда когтём, заставляя вспоминать то, что я не хотел вспоминать.

Память сама подкинула образ моего отца. Лорд-стратег экспедиционного корпуса Золотой Лиги, рыцарь-командор, глава клана Ястребов, граф Константин, человек, которого я большую часть времени видел в броне на теле и на душе. С тем ледяным спокойствием, которое у наследника должно было вызывать гордость, а на деле вызывало вечное ощущение, что я всё время не дотягиваю и никогда не стану «достойным»…

Я не мог представить его с такой кружкой, с этой детской, смешной надписью, это просто недостойно такого великого человека! И от этого сравнения мне стало ещё хуже, потому что я вдруг понял, что я, возможно, и не знаю, был ли мой отец «лучшим папой на свете», но точно знаю одно — у меня никогда не было возможности это узнать.

Я рассеянным взглядом смотрел на кружку и в груди что-то сжалось, сухо, как судорога и всё же я поймал себя на том, что не хочу ставить кружку обратно, я просто стоял и держал её, будто от этого в мире становилось чуть меньше холода.

И тут во мне поднялась злость. Холодная, яростная злость человека, который внезапно понял, насколько удобно для Империи превращать людей в служебные функции.

Золотая Лига, другие Великие государства и сама Империя забирала у нас время так же буднично, как забирают патроны на складе: двенадцать Игр, десятки лет вычеркнутых из жизни, и ты уже не мужчина, не сын и не отец — ты «комендант», «рыцарь-командор», «лорд-стратег», ты набор титулов и протоколов, ты плоть, которая должна выполнить задачу и постараться не умереть, не потому что тебя жаль, а потому что готовить тебе замену слишком долго и дорого. Пока кто-то наверху рисует красивые стрелочки на картах, у тебя где-то далеко проживает свою жизнь семья, растут дети и стареют родители, и им остаётся довольствоваться лишь тем, что ты возвращаешься живым… если возвращаешься вообще.

Я снова подумал об отце, очень амбициозном главе клана Ястребов, человеке, каждое слово которого звучало, как приказ, и с мерзким, почти физическим отвращением понял, что я не знаю, кем он был дома, потому что «дома» у него, возможно и не было. А я теперь стою на мёртвой базе, держу чужую фарфоровую кружку с детской надписью и чувствую, как меня корёжит от ненависти к тому, что именно делает