старику, миссис Эттвуд, — мягко сказал он, что теперь совсем уж не вязалось с его педантичным обликом, — Доживете до моих лет — тоже будете греться воспоминаниями, как у камина.

Он провел рукой по лицу, окончательно стряхивая остатки далеких образов.

— Но нельзя постоянно греться прошлым. Нужно возвращаться и в настоящее. Отныне ваше здоровье — моя прямая ответственность. Вы будете соблюдать режим, принимать лекарства и следовать всем предписаниям.

Доктор с почти отеческой теплотой посмотрел на сиделку, молча стоящую рядом и внимательно прислушивающуюся к каждому его слову.

— Сьюзи, — произнес он мягко, — я полагаюсь на вас в этом полностью. Вы знаете, как я трепетно отношусь к здоровью своих пациентов.

Затем он перевел взгляд на Эмили, и тот снова приобрел непроницаемо-строгое выражение.

— И ваш супруг, миссис Эттвуд, солидарен со мной в этом вопросе. Он очень обеспокоен состоянием вашего здоровья. И будьте уверены, мы оба хотим, чтобы вы поскорее поднялись на ноги.

Эмили готова была с ним поспорить. Еще четверть часа назад взгляд ее мужа не выражал ничего, кроме холодного равнодушия. Она могла бы поклясться, что ему все равно, жива она или при смерти.

— Обеспокоен? — горько вырвалось у нее, прежде чем она успела обдумать слова. — Простите, доктор, но вы заблуждаетесь.

Доктор Мэтьюз вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Внешность обманчива, миссис Эттвуд. Вы еще очень молоды и не понимаете: иногда самое сильное беспокойство и самая острая боль прячутся за равнодушием. Но не будем об этом. — он помолчал, но через несколько мгновений деловито щелкнул замком своего саквояжа, — Позвольте мне осмотреть вас.

Пожилой врач достал отполированную долгими годами использования деревянную трубочку — стетоскоп, как он назвал его. При виде незнакомого инструмента Эмили охватили смешанные чувства стыда и смирения одновременно.

— Сьюзи, помогите миссис Эттвуд приподняться и приготовьтесь записывать, — распорядился доктор, разглядывая свою пациентку.

Пока сиделка аккуратно поправляла подушки, Эмили отрешенно смотрела в окно, стараясь не думать о предстоящем осмотре. В ней все еще крепло убеждение, внушенное с самого детства, что это отвратительная неприличная процедура. Почти так же недопустимо, как раздеться перед собственным мужем.

И потребовалось приложить некоторые усилия, чтоб не воспротивиться этому. Но доктор к счастью не заставлял снять сорочку, по-видимому заметив легкий румянец, проступивший на щеках у девушки, и правильно истолковав ее смущение.

Он прислонил холодную деревянную трубочку к ее спине, и Эмили невольно вздрогнула.

— Глубоко вдохните... Теперь задержите дыхание... Снова, — команды доктора звучали четко, пока он перемещал стетоскоп по ее спине, внимательно прислушиваясь.

Затем его пальцы принялись осторожно, но настойчиво прощупывать живот через ткань сорочки, нажимая в разных местах. Эмили показалось это совсем уж неуместным, почти вульгарным, но она продолжала бороться с подступающей дурнотой и не нашла в себе сил воспрепятствовать этим манипуляциям.

— Здесь болит? А здесь? — спрашивал он, и Эмили лишь молча качала головой, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу.

Доктор сделал несколько пометок на листке бумаги, что-то вполголоса проговорил сиделке, затем попросил девушку высунуть язык, внимательно его осмотрел, после чего проверил реакцию зрачков на свет, поднеся к ее лицу зажженную свечу.

— Организм сильно ослаблен, — наконец заключил он, отодвигаясь. — Налицо нервное истощение. Но я не вижу ничего, что могло бы представлять серьезную угрозу вашей жизни. Все поправимо.

Он аккуратно взял ее руки, внимательно рассматривая круглые ранки на запястьях, оставшиеся от пиявок.

— Сьюзи, — обратился он к сиделке, — обработайте их отваром коры дуба, как делала это ваша тетушка. И приготовьте компресс с лавандовой водой — это снимет воспаление. По вечерам давайте по три капли валерианы для крепкого сна. Ничего жирного и соленого. Лучше всего легкий бульон — он быстрее восстановит силы. А позже, когда миссис Эттвуд окрепнет, — прогулки на улице.

Доктор снова повернулся к Эмили, и в его взгляде читалась не осуждение, а озабоченность.

— Должен вам сказать, что с этого дня до полного выздоровления вам противопоказан любой алкоголь. Ни капли вина, ни глотка бренди, ничего, чем вы успокаивали нервы в последние дни, — он снял очки с переносицы и принялся их протирать, хотя в этом не было никакой нужды, — Не знаю, что толкнуло вас на этот путь, но способ вы выбрали наихудший.

Он снова надел очки, и его взгляд стал особенно проницательным.

— Мистер Эттвуд в общих чертах описал мне ситуацию. Поверьте, за долгие годы я видел множество джентльменов, топивших в бутылке свои неудачи, и леди, искавших утешения в хересе после семейных драм. Никому из них это не помогло. Напротив — вино лишь усугубляло их беды, превращая временные трудности в непоправимые катастрофы.

Эмили стыдливо опустила взгляд. Теперь утром, когда хмель почти выветрился и возвращалась способность мыслить здраво, ее собственное поведение представлялось ей недостойным. Чувство вины, подогретое обрывочными воспоминаниями, разрывало сердце на части. К счастью, доктор не стал продолжать нравоучения.

— Сьюзи, — переведя взгляд на сиделку, сказал он уже совсем другим, деловым тоном, — сегодня я пришлю с посыльным травяной сбор. Приготовьте из него отвар и давайте миссис Эттвуд дважды в день: утром и перед сном.

Девушка молча кивнула, в очередной раз делая пометку на листе, который почти не выпускала из рук весь осмотр.

— Ну, что ж, миссис Эттвуд, — доктор Мэтьюз снова обратился к своей пациентке, собирая инструменты, — на этом наш осмотр закончен. Я буду у вас завтра в это же время. — Он повернулся к сиделке, и в его голосе прозвучала привычная деловитость, — Сьюзи, проследите, чтобы миссис Эттвуд была готова принять меня завтра.

Эмили молча наблюдала, как пожилой врач захлопнул свой саквояж и покинул комнату. На этом ее силы закончились. Она безвольно опустилась на подушки, сраженная физической и душевной усталостью. Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в тяжелый сон, как Сьюзи, чуть слышно шелестя платьем, подошла к ее кровати и осторожно протянула чашку с каким-то горьковатым, терпким отваром.

Глава 5: Утром. (3)

Дни потянулись однообразной вереницей, сливаясь в череду одинаковых утренних процедур, дневного отдыха и горьких микстур. Разнообразие вносили лишь посещения доктора Мэтьюза.

Сначала он появлялся каждый день с неизменным саквояжем, от которого пахло потертой кожей и горьковатыми травами. Он выслушивал ее дыхание, проверял пульс и задавал свои вопросы. Постепенно визиты становились все короче, превратившись скорей в дежурные осмотры, длившиеся едва ли треть часа, и становились все реже. Теперь он посещал ее не чаще раза в несколько дней.

Все эти дни Эмили много спала, ее кормили питательными бульонами и легкими