в зоне боевых действий запрещен. И быть такой ситуации, наверное, в войсках не может. А то привлекут за дискредитацию. Как будто мало местных жителей тут… Но все равно беспокойно: людей без оружия тут редко встретишь. У гражданских-то и охотничьи ружья есть, померещится спьяну и лупанет в нас из двух стволов. Или, может, он на своем бухом языке спросил нас: «Стой, кто идет?», – а мы и не разобрали, движемся дальше. А он, бах, да и стрельнет… Поэтому мы максимально по-русски, даже по-мАсковски и очень радостно отвечаем на его нечленораздельную реплику:

«С Новым годом, братан! Счастья тебе и твоим близким!»

Вроде обошлось. Постепенно, я начинаю различать дорогу. Видимо, просыпаются какие-то атрофированные первобытные инстинкты – это очень кстати, потому что включать фонарик сейчас нельзя, нас тут же срисуют дроны ВСУ. Смотрю на небо, а оно звездами мерцает. Так вот откуда свет на дороге! Первобытные инстинкты тут ни при чем, просто облака ушли, открыли для нас небо… Хм, а значит открыли и нас для неба! Мы-то тоже теперь освещены.

– Серега, – обращаюсь я к идущему впереди командиру. – А небо такое открытое… Нет ли такого ощущения, что мы под ним стали очень беззащитными?

– Знаешь, – отвечает Ведун, не поворачиваясь, – на войне начинаешь любить так называемую плохую погоду: туман, дождь, снег, любые ярко выраженные осадки, облачность. А так да, реально ощущение, которое ты словил, такое, что мы в аквариуме, как рыбки. И нас могут, покормить… Чем-нибудь железным, например, хе-хе.

Хорошо, что мы уже подходим к расположению.

– Тем более, видишь, – продолжил Ведун, – у врага здесь все-таки преимущество в малой авиации. По крайней мере, по моему участку. Вражеские «птицы» летают над нами чаще, чем свои. И еще у них есть такая фишка, много раз было… Вот летит, сука, этот «хохлятский» дрон, и прямо на всех мигающих огоньках! Мы-то лампочки эти отключаем специально, чтобы не раскрывать себя. А этот летит в открытую, и, знаешь, это такой психологический момент, давящий, ну, типа мы вас, бл**ь, даже не боимся! Не стесняемся. Они вообще часто не отключают свет. Тем самым показывают еще, что у них много «птиц». И вот это если ты не умеешь в своем уме расшифровать, то это сильно давит. И когда в первый раз мы попали в такую в ситуацию, реально впечатляло, действительно страшно. Ты такой: как, почему их так много!? Причем это натовская школа так психологически воздействовать, не украинская. Хех! Кстати, был и смешной случай. У нас сапер однажды голыми руками дрон завалил! Было это дело так. Увидел боец, что дрон к нему подлетает. И у него машинально возник необычный план действий. Он делает вид, что подбирает с земли камень, и такой ррраз – махнул навстречу беспилотнику. А тот вдруг, оп, резко вильнул и в дерево врезался… М-да, сильно БПЛА войну поменяли…

– А когда в тылу бываешь, ты звездного неба тоже по привычке опасаешься? Бывает подобное?

– Не, там перестраиваешься быстро, – не задумываясь отвечает Ведун. – Тебе ум дан для того, чтобы им пользовался. Туда-обратно перестраивается. Это как навык. Ты же, когда боксируешь, ты такой, подвижный, пружинящий, всегда «на фоксе», а из ринга вышел, не ходишь же по улице в стойке? Нет, становишься другим, расслабленным. А те, кто, говорит, что быстро не перестраиваются, ну, они не хотят. Они живут этим: мол, я там… Но сами не хотят возвращаться. Это мое мнение. Я знаю много мужиков, которые на войне, как на войне. В жизни они, как в жизни. В храм пришли, они там молятся. То есть они всегда соответствуют ситуации. Надо понимать, что вот здесь мы вот в таком облике ходим, а там в ином.

– И то, когда говорят, что люди головой не возвращаются оттуда, с войны, – улавливаю мысль командира. – Это просто потому что они над собой работать не хотят?

– Ну да. Видишь, война слабого еще слабее делает, сильного сильнее. И, конечно, бывает, что человек ломается, ситуации-то различные случаются. На стресс по-разному люди реагируют. А есть ребята, которые столько повидали, что я в сравнении с ними в песочнице ковыряюсь. И ничего. А кому-то и моя жизнь кажется героической. Есть такие моменты, которые в сравнении только познаются. Но в целом я за то, чтобы мы в мирной жизни жили мирной жизнью. На войне воевали. Пришло время сеять, сеем, вовремя урожай убираем. И все.

И вот до Нового года десяток минут. Пора дарить подарки, ведь мы все-таки приехали в гости не с пустыми руками. Потому выполнять функции Деда Мороза приходится мне. Мандарины, шампанское… Если что, безалкогольное! В батальоне Карбышева строгий «сухой закон».

– О, икорочка, – солдат принимает дары с улыбкой.

– Санкционка подъехала, – шутит Ведун.

– Да, держи, «икру заморскую». Сигареты… Так, что еще… – я запускаю руку в мешок. – От РЕН ТВ книги. Игоря Прокопенко, Анны Чапман. Подписанные. И открытки от нее.

– Все женатые сразу расхватали! Ха-ха, – смеются бойцы.

Флинт держит фото рыжей красотки Чапман, на ней она в шикарном красном костюме.

– Смотри, – говорю ему, переворачивая открытку. – Тут помимо ее пожеланий тебе еще и отпечаток губ.

– Тааак. Где?! Женские губы на фронте слово запрещенное! – снова шутят мужики и хохочут.

Внимание: 23:59! Здесь нет телевизионного эфира и речей Президента, поэтому 2024-й год встречаем по часам. «Бом-бом» – мысленно звучат московские куранты… «Боммм». И вот они первые секунды нового года!

– С Новым годом. С новым счастьем!! Карбышев одобряет! – чокаемся металлическими кружками, в которых искрится детское шампанское.

Едва часы пробили полночь, как бить начинают и орудия. Идет жестокий обмен поздравлениями уже с нашими украинскими оппонентами. Рискуем высунуться на минуту из укрытия, чтобы понаблюдать за действом. Эх… Как говорится, у бойцов в новогоднюю ночь иные фейерверки. Наблюдаем, как летают артиллерийские снаряды, высыпаются трассеры, а вот захлопали рядом кассетные боеприпасы. Что-то светящееся летит в нашу сторону, словно «звезда смерти», и мы, выбирая жизнь, а не созерцание жуткой красоты, ныряем в укрытие. Это все-таки не файер-шоу, не праздничный салют, а война. Ее коварство смертельно.

Внутри успокаиваемся игрой Ведуна на варгане. Потом беседуем с Добрым, пока тот не ушел на боевую задачу. Ну, и хватит «бенгальских огней» и розовых фантазий, пора разбавить чудесный мираж суровой реальностью от Доброго. Он же не только медик, но и санитарный инструктор, обучает ребят тактико-медицинскому делу.

– У нас на первом этапе мобилизации творилась какая-то жопа. Что с подготовкой, что с обеспечением. Никто толком не готовил людей по медицине! – Добрый говорит об этом