Москвой, между Ленинградом.

Фельдман медленно кивнул.

— Понимаю. — Он помолчал. — Я слышал про Потапова. От Ильина — мы были с ним в одной компании. Ильин рассказал мне в семьдесят пятом, через год после смерти Потапова. Он был напуган.

— Что рассказал?

— Что Потапов нашёл в документах завода Савченко что-то очень крупное. Не местное воровство — а структуру. Договоры о поставках, в которых были фиктивные позиции. Деньги уходили за границу, в обмен на товары, которые не приходили — а если приходили, то не по тем накладным. Ильин не понимал детали — он был инженер, не бухгалтер. Но он видел документы у Потапова. И — слышал, как Потапов говорил по телефону с кем-то в Москве. Крупным человеком. Громов был связной, не главный.

— Кто главный?

— Не знаю. Ильин не знал. Имени не было. Только — «Москва», и что речь идёт о людях из министерства.

— Ставровский — слышали?

Он напрягся.

— Ставровский?

— Николай Иванович. Заместитель директора по производству на заводе «Красный металлург». В семьдесят шестом перевели в Москву, в министерство.

— Не слышал. Но это объясняет — почему Громова в кураторы взяли в семьдесят втором, хотя были и другие кандидаты постарше. Ставровский его двинул. Возможно, Ставровский — звено, которое стояло уже в системе.

Я записал в памяти.

— Иосиф. Ильин умер в семьдесят шестом. Инфаркт официально.

— Я помню. Сердце? Возможно. Но возможно — и нет. Ильин был сильный мужик, спортивный. Инфаркт в шестидесят два — несчастливо. После того, как он мне рассказал про Потапова, через год — он умер. Может быть, совпадение. Может — нет.

— Вы тогда испугались?

— Я тогда — стал прекращать любую активность по этой линии. По самиздату — продолжал, но уже осторожнее. По заводским темам — не лез вообще. Думал — забудут.

— Не забыли.

— Я понял это, когда вы пришли в апреле. И — уехал.

Мы сидели молча. Чай остывал. Он встал, налил кипятка в чайник, заварил свежий.

— Иосиф.

— Да?

— Здесь, в Ленинграде, вы — в каком кругу?

Он помолчал.

— В большом.

— Подробнее?

— Подробнее не скажу.

— Гинзбурга знаете?

Он поднял глаза. Долго смотрел.

— Знаю.

— Кто это?

— Это — крупная фигура в нашем круге. Один из тех, кто работает с Москвой и с Западом. Через него идут связи, переписка, иногда — материалы. Он сам — научный сотрудник, по моей кафедре, физика-теоретик. Но его работа — не только наука.

— Письма к Осипу Марковичу в Краснозаводск — от него?

Фельдман подумал.

— Возможно. Я не контролирую его переписку. Он мне писал тоже — года полтора, до моего переезда. Регулярно. Через почту, открытым письмом — никаких шифров, ничего нелегального. Просто — делился литературой, обсуждал переводы. Он педант, ему нужен был собеседник по нашей линии в провинции.

— И Осип Маркович — тоже из вашего круга?

— Да. Старый человек, шестьдесят лет, преподавал в школе литературу. Уволили в шестьдесят четвёртом за неосторожный разговор. Сейчас — на пенсии, занимается переводами с французского. Часть его переводов — в нашем самиздате. Связной с Францией — через Гинзбурга.

— Гинзбург — связан с кражами в музеях?

Фельдман резко выпрямился.

— Что?

— Серия краж в музеях Ленинграда. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Иконы, рукописи, автографы. По моим сведениям — украденное идёт на Запад через дипломатические каналы. В обмен на литературу для вашего круга.

Фельдман молчал. Лицо стало серое.

— Я не знал.

— Точно не знали?

— Не знал. У нас в кругу про это не говорят. Возможно, я — в наружнем круге. Внутренний — где принимаются решения о крупных делах — мне не показывают. Я переводчик, не организатор.

— Гинзбург — внутренний?

— Возможно. Скорее всего, да.

— А кто ещё?

Он покачал головой.

— Не знаю. И — даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.

— Почему?

— Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга — потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше — вы сами.

Я кивнул.

— Принимаю.

— Воронов. — Он наклонился вперёд. — Если этот ваш канал — правда, и вы будете его раскрывать — будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве — тоже. Они умеют убирать препятствия.

— Мне это уже говорили.

— Тогда вы знаете.

— Знаю.

Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё — про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти — не на бумаге, как с Бобой.

К десяти он сказал:

— Я устал. И — вам пора.

— Иосиф.

— Что?

— Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это — обещаю.

— Я знаю.

— Откуда знаете?

— Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать — пришли бы с группой. У вас другая работа.

Я кивнул.

— Прощайте.

— До свидания. — Он усмехнулся. — Возможно, ещё встретимся.

— Возможно.

Я надел пальто. У двери остановился.

— Иосиф.

— Да?

— Если что-то узнаете про Потапова — про то, что он нашёл в документах, что-нибудь конкретное, — скажите Бобе. Он мне передаст.

— Бобе?

— Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.

Фельдман посмотрел на меня.

— Я его знаю.

— Знаю, что вы его знаете.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Если узнаю — скажу.

— Спасибо.

Я вышел.

На улице было холодно — за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали — окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.

Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из-за угрозы — добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом — и на эту черту ставил всё, что мог сказать.

Но он не назвал ни одного