— Да, разумеется, девочка моя, но я так счастлива видеть Вас. Давайте пройдём в мой дом, я живу здесь одна.

— Мы все сейчас разбросаны по разным странам и лишь изредка через наших доверенных лиц можем получать известия друг о друге, — рассказывала ей молодая дама. Они сидели в маленькой гостиной с простой мебелью, увешанной иконами и фотографиями их семьи, — такова воля Божья. Но, когда я узнала, что ты поселилась в Финляндии, то всё-таки решилась навестить тебя под видом бывшей дворянки из России, и узнала у сестёр монастыря, где ты живёшь.

— Про меня здесь везде сообщили в газетах — близкий друг царской семьи Анна Вырубова приняла монашеский постриг и поселилась в Новом Валааме. И я всегда знала, что вы живы. Не верила, а знала — душой. И потому не могла молиться за упокой ваших душ.

— И ты решилась на этот подвиг — ведь я прочла мемуары, которые ты издала, чтобы рассказать миру правду о нашей семье. Но даже в них ты ничего не пишешь о расстреле.

— И всё равно никто не поверил мне, — беспомощно улыбнулась Анна. Книгу обсмеяла вся русская эмиграция — как же, царская фаворитка, любовница Распутина решила обелить себя⁈ Вы не поверите, как мне было стыдно об этом говорить, но даже комиссия Временного правительства в тюрьме Петропавловской крепости признала меня девственной. Но я не смелая, нет, и я всё равно везде и всюду ждала расправы над собой.

— Аня, прости нас, что сами того не ведая, мы причинили тебе столько горя, — дама крепко поцеловала её руку, — а ты любила нас, недостойных, как никто другой.

— Никогда и в мыслях я не винила вас, а страдала лишь за свои грехи, — вытирая слёзы, признавалась ей Анна, — после Петропавловки в Петрограде меня мотали из тюрьмы в тюрьму, то освобождали, то вновь арестовывали. А я уже ничего не знала о вашей судьбе, а слухам не верила. Летом 1920 года один солдат должен был перевезти меня, голодную и больную, в обносках, с жалким узелком в руке из одной тюрьмы якобы в новую, но я-то понимала, что он везёт меня на расстрел. Мы стояли с ним на трамвайной остановке среди людей, и ждали, и этот совсем ещё юный краснограврдеец вдруг сказал мне, чтобы я постояла тут одна, а он сбегает посмотреть, не идёт ли трамвай, и, повернувшись ко мне спиной, побежал от меня прочь, и вскоре совсем пропал из виду. Я перекрестила его след и сама, растрёпанная, еле ковыляя с палкой, пустилась наутёк, моля в голос, чтоб Господь пощадил меня. Прохожие глядели на меня, как на умалишённую. Потом я свернула куда-то за угол, и притаилась за домом. Никто не гнался за мной — тот солдатик, как в воду канул. А к вечеру того дня я уже была в доме моих друзей — тех бедняг-инвалидов, которые в войну лечились в моём лазарете в Царском. Потом меня долго скрывали мои верные люди, пока, наконец, не вывезли сюда.

С тех самых пор, даже не зная его имени, я молюсь за него, и до сих пор не пойму, почему Господь решил пощадить меня. И я уверовала в то, что на милость способен любой человек. Но умоляю Вас, скажите, живы ли ваши родители?

— Живы, — кивнула Татьяна. Более всего тогда я опасалась за здоровье maman, но знаю, что сейчас ей гораздо лучше, чем прежде в Царском, после всего пережитого нами она стала гораздо спокойнее и мудрее. И это тоже чудо Божье. А ведь с тех пор прошло уже десять лет. Аня, ты помнишь, как называли друг друга мы, сёстры? Первая, вторая, третья и четвёртая. Так вот, наша третья — Маша осталась в советской России и живёт там с семьёй — мужем и двумя детьми в тихом сибирском городке. Её муж советский офицер, и он знает, кто она.

— Бог мой! — Всплеснула руками Вырубова. Нет, боюсь, но большевиков я никогда не смогу до конца простить. Но ваше и моё чудесное спасение. Кто знает…

— Всё это очень сложно, Аня. Когда-нибудь я расскажу тебе всё. Сама я, вторая, вышла замуж за русского эмигранта, учителя, но он не знает о моём прошлом. Мы оба учим детей музыке и пению. У нас приличный дом с садом, и там нас, как и в дестве окружают собаки. И одна из них Джимми. Надеюсь, что и все остальные тоже смогут навестить тебя. Аня, всё равно ты когда-нибудь должна побывать у меня в гостях, — обняла её Татьяна.

И они обе невольно рассмеялись давно забытым беззаботным смехом.

Он выделял себе на сон не более четырёх-пяти часов ночи. Часто ложился, не раздеваясь, на узкий кожаный диван прямо в кабинете, и глядел снизу вверх на высокие книжные полки — в темноте они выступали, как ночная плеяда гор, и, наполняя собой комнату, будто оживала сама тишина. И тогда в нём начинали спор два разных человека. Один был он — нынешний, усталый, обиженный, злой. Другой — он, такой, каким бывал, наверное, только на молитвах в семинарском храме — смиренный, мягкий и разумный. Первый из них уверял второго, что его сердце более уже не вместит разочарований и горя, чем оно уже сумело пережить. Другой, перебивая его, уверял, что судьба, поставив его на вершину скалы жизни, ещё очень милосердна с ним, а сам он малодушно мнит себя несчастным.

— Они-то думают — вот он, Сталин! Да не Сталин я, это вон тот Ста-лин, — по слогам возгласил он, указав пальцем на висящий над письменным столом свой «парадный» портрет в белом кителе — подарок наркомов к его юбилею. И, рывком вскочив с дивана, он возмущённо заметался по кабинету. Успокоившись, снова сел на диван и изрёк — А я всего лишь старый дурак Сосо. Заботиться о людях — мой долг. Чтобы у каждого из нас был хороший доктор, тёплое жилище и сытная еда, и чтобы каждый ребёнок обязан был идти в школу, не заботясь о том, есть ли у его отца деньги. Благотворительность должна быть делом государства, а не прихотью частных лиц. Вот в чём смысл нашей власти.

А меня лишают лучших и самых верных людей! Гришу убили его люди. Какой это тяжкий удар… Как и убийства других преданных людей, таких, каким был Киров. Этот дьявол бежал за ним ещё с Екатеринбурга. Солдат, начальник