Створка со скрипом приоткрылась, и следом показалась круглая, как месяц, физиономия Кацмана, местного счетовода, который целыми днями безвылазно сидел в складской конторке.

— Ну? — коротко бросил он, озираясь. — Говори быстрее, у меня тут не салон красоты.

— Мне нужны книги, — выпалила я.

— Ты с ума сошла?! — Он аж поперхнулся от возмущения. — Никогда этого вслух не произноси, особенно слова «мне нужны»! Особенно ночью! Особенно здесь! — Он вытер платком вспотевший лоб. — Уж я-то знаю, что тебе по-настоящему нужно – немного ума в эту пустую головушку. Сейчас начнётся комендантский час, так что беги-ка ты обратно, иначе у нас обоих такой гембель начнётся, что мама не горюй! Все наши дела завтра обсудим. Барур? Ясно?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Придёшь в конторку, охране скажешь, что тебе нужна… инвентаризация остатков сырья. Понятно? Ин-вен-та-ри-за-ци-я. А теперь – марш отсюда! Шалом алейхем и хороших снов, какие там ещё бывают…

Окно захлопнулось, словно рот на замок. Мне ничего не оставалось, кроме как, пригибаясь, пуститься обратно ни с чем. Остаток вечера я провела на кровати, уставившись в потолок и ощущая, как под рёбрами ноет странная смесь разочарования и надежды. Завтра. Всё решится завтра…

* * *

… Облокотившись на стену возле входа на склад, я переводила дух. Каких-то десять минут назад я впопыхах впихивала в себя обед, а теперь примчалась сюда с единственной целью – успеть выторговать у Кацмана пару книг до того, как начнётся вторая смена в мануфактуре. У дверей, перекрыв собой полсвета, восседал амбал Маккейн, глядя на меня сверху вниз.

— Мне… к Кацману, — выдохнула я, стараясь не ловить воздух ртом. — В шейном цеху путаница с остатками полотна. Нужно сверить данные.

— И никого поздоровее не нашлось? — Вечно полупьяный Маккейн брезгливо сплюнул на землю и посторонился, освобождая дорогу. — Валяй, только быстро, а то опоздаешь на работу. Начальство узнает.

Прошмыгнув внутрь, я быстро прошла по коридору, пахнущему пылью и старым деревом, и очутилась в маленьком кабинете. В самом углу за столом, похожим на островок в море папок и бумажных гор, восседал Наум Кацман. Перед ним лежала распахнутая конторская книга, а его пальцы с проступающей синевой жилок медленно, с нажимом выводили в ней аккуратные циферки. Глаза его не отрывались от допотопного калькулятора. При моём появлении он прервал своё гипнотическое действо и поднял взгляд уставших красных глаз.

— Закрой дверь, — велел он. Я послушалась и аккуратно прикрыла дверь. — Так это ты – вчерашний заяц под моим окном? Кто тебя ко мне подослал? Проверяющие из администрации?

— Да никакая это не проверка! — возмущённо воскликнула я. — Неужели мир сошёл с ума настолько, что обычное чтение стало вдруг преступлением?!

— Ах, дитя моё. — Он снял очки и устало потёр переносицу. — Может быть, где-то в большом мире всё иначе, но здесь это не поощряется. Всё, что отвлекает от работы – подозрительно. Поэтому мы с тобой будем умными девочками и мальчиками и не станем нарушать правила. Как и возвращаться к этому разговору. Фаршейен зик? — нарочито громко спросил Кацман, накарябал что-то на уголке желтоватого листа и косо оторвал его. Затем поднял овальное короткостриженое лицо, небрежно бросил скомканный клочок бумаги на край стола и продолжил: — Никаких книг, просто делай то, что делают все. А теперь оставь меня. Работы – как грязи после дождя.

Я некоторое время смотрела то на Кацмана, то на комок бумаги, а счетовод уже погрузился в расчёты, позабыв о моём присутствии. Неуверенно сунув клочок в карман, я попятилась к двери. Выбравшись на улицу, я украдкой развернула листок и прочла:

«3 ампулы фентанила. 9 вечера, дальняя стена склада, белый кирпич» …

* * *

Единственным местом, где я могла достать фентанил, был лазарет, но требовался веский повод, чтобы туда попасть. На ужине, в то время как Вера и Аня с аппетитом уплетали свои порции, я обдумывала план. План, в котором мне отчаянно требовалась сообщница.

— Вера, мне нужна твоя помощь! — прошептала я, наклонившись к ней так близко, что наши головы почти соприкоснулись.

Она оторвалась от макарон, и глаза её блеснули любопытством.

— Всё, что угодно, лишь бы от этой тоски подальше, — прошептала она в ответ. — Что задумала?

— Поможешь мне с небольшим спектаклем? Нужно взять кое-что в лазарете, в приёмной Хадсона. А ты должна отвлечь внимание старшего смены.

— А с нас шкуру не снимут, если спалимся? — с неуверенностью в голосе спросила Вера.

Было видно, как в ней борется природный авантюризм и опасение за своё благополучие.

— Если всё сделаем правильно, никто ничего не узнает. Перед пересменкой остаётся только один дежурный, поэтому будет легко…

Я изложила Вере замысел, и её авантюризм одержал полную и безоговорочную победу. После ужина мы выбрались на свежий вечерний воздух и направились в сторону больницы. До условленного часа оставалось около тридцати минут…

В ответ на робкий стук в дверь кабинета раздался голос:

— Войдите!

Постаравшись придать своему лицу выражение трагичности и страдальческой муки, я открыла дверь. За столом сидела Эшли из старшей группы. Я проковыляла внутрь помещения, плюхнулась на кушетку и застонала:

— Всё невыносимо болит… Ноги, руки… Кажется, они сейчас отвалятся… Не могу ходить, такое чувство, будто всё горит и замерзает одновременно!

Дежурная поднялась из-за стола, подошла и аккуратно взяла меня за руку. Я застонала пуще прежнего, Эшли с неуверенным видом принялась заглядывать мне в лицо.

— Сильно болит? Где?

— Везде… Мне бы обезболить как-то, чтобы я могла добраться до своей комнаты…

Бросив неуверенный взгляд через плечо, она пробормотала:

— Доктор только завтра будет…

Я причитала и стонала пуще прежнего, и наконец Эшли сдалась.

— Ладно, я дам тебе анальгин и позову Артура, он на втором этаже. Он тебя проводит. Потерпи немного, хорошо?

С этими словами она подошла к шкафчику, достала из кармана связку ключей и щёлкнула замком. В этот самый момент дверь с треском распахнулась, и показалась вторая актриса погорелого театра – Вера. Схватившись за живот, она с душераздирающим воплем сползла по косяку на пол, а Эшли ойкнула и бросилась помогать моей подруге подняться на ноги. Секунду спустя она уже сидела возле Веры и лихорадочно её ощупывала.

— Живот! Мой бедный живот! Режет! — выла Вера, закатывая