что каждым таким словом только сближает их, отдаляя от меня мою же дочь.

На обед для мужчин накрываем в гостиной, а для себя — на кухне. Иду звать их, надеясь хоть ненадолго забрать Амиру. Может, удастся уговорить ее остаться со мной.

Останавливаюсь в дверях и наблюдаю. Амира веселит всех своей болтовней. Больше всех улыбается Марат. Еще бы — дочь не отходит от него ни на шаг. Сидит у него на коленях и «помогает» собирать комод.

— Тетя и дядя здесь в прятки играть могут, — серьезно кивает она.

— Ты права, — поддерживает Марат под одобрительный смех остальных. — Искать их будем долго. Твоя тетя захотела эту бандуру, а мне как брату пришлось купить. Может, один ящик заберем в твою комнату? Как думаешь?

— Нет, — качает головой Амира. — У меня всё розовое, а у тети — белое. Не подходит.

— Ты права, белое и розовое — разные цвета. Перекрасим?

— Тсс! — она закрывает ему рот ладошкой. — Дядя же слышит. Он тете всё расскажет.

— Тогда лучше я тебе новую куплю. Большую-пребольшую кроватку, как у настоящих принцесс.

— А у меня есть. Хочешь, покажу?

— Очень хочу.

Нет,только не это. Не хватало еще, чтобы он переступил порог ее комнаты. Ни за что!

— Тук-тук, — мягко стучу костяшками пальцев по косяку. — Пора на обед.

— Мама! — Амира соскакивает и подбегает ко мне. — А я дяде Марату помогала. Правда? — она оборачивается к нему, ищет подтверждения.

— Лучшая помощница на свете, — подмигивает он и встает. — Раз мама зовет, пошли?

— Я с тобой сяду, — крепко хватает его за руку. Ревность снова поднимает голову. Смотрю на их сцепленные руки и мечтаю разомкнуть их. Желательно — навсегда.

— Мальчики сядут отдельно, а мы, девочки, — вместе, — протягиваю ей руку. Амира хватается за нее, но не отпускает и Марата.

— Мам, а давай все вместе?

— Мы с вами сядем, — говорит брат Муслим, проходя мимо. Он даже не смотрит в мою сторону. Неужели он решил подтолкнуть меня к Марату? Брат, если бы ты только знал, кто он на самом деле…

— Ура! Дядя Марат, идем, мы с мамой тебе мою комнату покажем! Она красивая, как у принцессы! — дочь тянет нас за руки в сторону своей комнаты. Мне ничего не остается, кроме как молча следовать за ними, внутри ругая себя, его и этот невыносимый день, который, кажется, никогда не закончится.

Глава 22

У дверей отпускаю руку дочери, и она уже сама вводит Марата внутрь. Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и стою на пороге, не решаясь переступить его. Все во мне кричит, требует выгнать его отсюда, вычеркнуть из этого маленького розового мира, который принадлежит только нам. Но я лишь молчу, наблюдая, как он с улыбкой осматривает комнату, нахваливая каждую мелочь.

— Комната такая же красивая, как и ты, — говорит он, присев перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Знаю, — хитро улыбается Амира, и я замечаю, как ее пальчик тянется к столу, где лежат её краски. У неё есть эта привычка — мазать всех вокруг. Вот и ему достанется. Она пачкает палец в синей краске и проводит им по его носу.

Я замираю, ожидая его реакции. Возмущения? Недовольства? Но Марат замирает, глядя на её смеющееся личико с каким-то невыносимым, щемящим выражением, и неожиданно обнимает её, пряча лицо у неё в плече. На его лице мелькают странные, чужие эмоции — боль, нежность, что-то ещё, что я не могу и не хочу понимать.

— И даже возмущаться не будешь? — удивлённо спрашивает Амира, вырываясь из объятий.

— Никогда не буду. Можешь всегда так делать. Всё что хочешь — можешь со мной делать, — его голос дрожит, звучит приглушённо и слишком серьёзно для такой детской игры.

Не выдерживаю, отступаю в коридор и прислоняюсь спиной к прохладной стене. Возможно, он и видит в ней сестру. Возможно, любит её по-своему. Но это не стирает ужаса, не отменяет того, как она была зачата. Ничто не может это отменить.

— Тогда не умывайся, — слышу приглушённый голос дочери. — Я всем скажу, что ты мне разрешил красить тебя. А то они все всегда возмущаются.

— Не буду. Идём?

— Идём. Мамочка? Дядя Марат не будет умываться, — выходит сияющая дочь и снова находит его руку своей маленькой ладошкой.

— Я не буду, а вот ты сходи и умойся. Мы тебя здесь подождём, — говорит он, и его взгляд скользит по мне, тяжёлый и полный смысла.

Кивнув, дочь убегает в ванную. Я делаю шаг, чтобы последовать за ней, — всё что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Но его рука легла на моё запястье. Прикосновение, будто раскалённое железо, прожигает кожу, пробуждая в памяти вспышку темноты, страха и боли. Я резко вырываю руку, и паника, дикая и неконтролируемая, на мгновение затмевает всё.

— Прости, — тихо говорит он. В его взгляде читается вина, но я не верю ей. Не могу.

— Уезжай! — выдыхаю я, и голос звучит хрипло.

— Айнура, нам нужно поговорить. Мне нужно сказать тебе…

— Молчи! Я не хочу слушать тебя. Никакие слова не оправдают то, что ты сделал. Я никогда не пойму и не приму твои оправдания. Будет лучше, если ты исчезнешь сразу после свадьбы и не станешь лезть к моей дочери.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. Мой поступок был ужасным, и ты права, его не оправдать. Но я хочу, чтобы ты знала причину.

— Я не хочу этого знать! Не приближайся к моей дочери! Держись от нас подальше!

— Она и моя дочь! — он смотрит исподлобья, скулы напряжены. Он злится? У него нет на это права!

— Она не имеет никакого отношения к такому чудовищу, как ты!

— Айнура… — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Не подходи ко мне! Не смей! Я сказала держаться от нас подальше, значит, ты так и сделаешь!

— Нет! — звучит твёрдо и бесповоротно. — Амира и моя дочь. Я имею точно такие же права на неё, как и ты!

— Нет у тебя