опустилась обратно на сиденье, молча проклиная себя за то, что так задержалась. Насколько она понимала, священник наблюдал за ней из ризницы во время первого ее посещения. Теперь она опять пришла, и он счел себя обязанным утешить ее. Того хуже, если его позвали уборщицы, попросив сделать что-нибудь с сумасшедшей, которая то и дело заскакивает в церковь в такое позднее время. Священник сел рядом, Бернадетт старалась на него не смотреть.

— Что привело вас сюда в этот вечер?

— Святой отец… — Голос ее сорвался. Она уже много лет не оказывалась рядом со священником, и его присутствие вызывало у нее чувство неловкости. Она всегда чувствовала себя виноватой в том, что пропускала службы, хотя заходила в церковь, чтобы следить за своими видениями. Ну и теперь вот попалась священнику за этим занятием. И в то же время ее словно тянуло к нему. От него пахло ладаном — этот запах возвращал ее к детским воспоминаниям.

Он спросил:

— Что тревожит вас, дочь моя?

Голос низкий, глубокий, его торжественные нотки задевают еще оставшиеся струнки веры в ее душе. Бернадетт сложила руки на коленях и опустила глаза. Странно, что он так и не снимает с головы капюшон, но ей не хотелось казаться грубой и разглядывать его.

— Со мной все хорошо, святой отец, — произнесла она в пол.

— По вашему голосу не скажешь, что все хорошо, — он выдает вашу крайнюю усталость. И здесь вы оказались в очень поздний час. Скажите мне, что вас тревожит. Может быть, вам будет удобнее в исповедальне?

— Нет, — мигом выпалила она, громче и быстрее, чей хотелось бы.

— Вы не католичка? — мягко спросил священник.

Ей было неловко за свой резкий ответ, и она лишь промямлила:

— Нет. Да. Меня воспитывали католичкой, но на мессе я не была довольно давно.

— Почему?

Его короткий, в одно слово, вопрос заполонил все пространство церкви и отозвался от ее стен. Оправдание ее прозвучало неубедительно и слабо, и она возненавидела его, едва оно сорвалось с губ.

— Лень, я полагаю. Не знаю.

— Вы верите в Бога?

На этот раз ее ответ был скорым и уверенным:

— Да.

— Вы верите, что он заслуживает вашего времени и преданности?

— Я уделяю ему время в личной молитве.

— И это то, что вы делаете здесь сегодня вечером?

Своими личными вопросами и одеянием с капюшоном этот священник выматывал ей всю душу. Она хотела было солгать ему, но передумала, прикинув, что больше никогда его не увидит — так почему бы и не сказать правду? В худшем случае он решит, что она душевнобольная и оставит ее в покое. И она выпалила:

— У меня видения, святой отец, и такое тихое время в церкви помогает мне сосредоточиться.

Он помолчал, а потом спросил:

— Что вы хотите сказать, дочь моя? Что вы видите? Какие видения?

Почувствовав, как взмокли ладони под кожей, Бернадетт стянула перчатки и положила их на колени. Продолжая говорить, она отерла влажные руки о джинсы.

— Когда я держу определенные предметы, они позволяют мне видеть глазами кого-то другого. Я вижу то, что видит кто-то другой.

— Я не понимаю, дочь моя.

Она бросила на него взгляд искоса и вдруг подумала: «А к какому ордену принадлежит этот монах?» Руки его были сведены в широченных рукавах одеяния, а капюшон по-прежнему скрывал всю голову. Жаль, что он не стянет свой балахон, тогда можно было бы точно сказать, действительно ли он пытается понять или его лицо выражает недоверие.

— Когда я держу предмет, которого касался убийца, то вижу как бы его глазами — вижу то, что видит он.

Левая рука священника, опустившись, легла на колени. Крупные четки обвивали его кисть.

— Поразительно.

— Знаю, святой отец, что звучит это абсурдно. Уверена, вы сочтете невозможным поверить в это.

В глубине капюшона раздался негромкий смешок.

— Credo quia absurdum.

— Что?

— Верю именно потому, что абсурдно. — Он помолчал, потом пояснил: — Я видел всякое и научился ничего не отвергать.

Бернадетт понравилось его отношение, и ее понесло:

— У меня эта способность уже много лет, и я пользуюсь ею на работе.

— Чем вы занимаетесь? Что у вас за работа, дочь моя?

— Я сотрудник ФБР.

Долгое молчание. Левая рука снова исчезла в одеянии, словно рукава его служили муфтой, согревающей пальцы.

— Так это видение действительно у вас срабатывало? Вы могли пользоваться им, чтобы разгадать преступников?

— Не всегда. Могут быть… — Бернадетт силилась подыскать подходящее слово, — заскоки.

— Какого рода заскоки?

— Я неверно понимаю то, что вижу, или не могу видеть вполне четко и ясно, чтобы узнать что-либо стоящее, а то и вообще ничего не получается. Я как бы оказываюсь в эмоциональной шкуре убийцы. Состояньице жуткое! Это меня настолько изматывает, что я не способна… — Бернадетт осеклась. Ну вот, стоило кому-то склонить к ней благожелательный слух — и она затарахтела. Если утратить осторожность, то начнешь выбалтывать секреты фирмы. — А знаете что, святой отец? Вывалить все это на вас было дурной затеей. Забудьте весь наш разговор. — Она стала подниматься с места.

— Не уходите, — остановил он ее и, выпростав руки, взял ее за рукав кожанки.

Жест этот удивил Бернадетт, и она села, взглядом проводив руку, вновь исчезнувшую в рукавах монашеского одеяния.

— Приведите мне примеры, как это действует, — попросил он. — Вы применяете свои способности в деле, которым заняты прямо сейчас? Что вы видите?

Он хотел выпытать нечто конкретное, но она не могла ему открыться. Это огорчило ее, поскольку в голосе монаха звучал неподдельный интерес.

— Я не могу говорить об этом. Идет расследование.

— Когда эти видения стали вас посещать?

— У меня была сестра-близняшка. Каждая из нас знала, о чем думает другая.

— Я слышал, что у близнецов такое бывает.

Бернадетт свернула рассказ:

— Это как-то оттуда и пошло.

— Вы сказали, что у вас была сестра.

Бернадетт поморщилась. Сама виновата. Не хочешь об этом говорить — не давай повода.

— Она умерла.

— Я вам сочувствую.

Он замолчал. «Спорить могу, дожидается подробностей», — подумала Бернадетт. Никакого желания сообщать их у нее не было.

Наконец священник осторожно спросил:

— Какая-то болезнь?

— Несчастный случай. Один гад врезался в ее машину. Пьяный водитель грузовика.

— Значит, если вы видите глазами убийц…

Она ждала, пока он все обдумает и сам сделает выводы.

— Вы видели, как он убил ее, — произнес он.

Ответ свой она едва прошептала:

— Да.

— Ужасно. Видеть, как гибнет близкий человек…

— Да, — снова прошептала она, даже еще тише, и услышала, как там, под капюшоном, он глубоко вздохнул и на медленном выдохе заговорил о самом себе: