оставлять в машине за спиной кого бы то ни было, хоть злостного жулика, хоть невинного потерпевшего.

То, что ни в каком морге Комарова раньше не бывала, стало понятно ещё на подъезде к нему. Когда мы проезжали мимо редакции и типографии газеты «Коммунист», я скомандовал:

— Вася, стой!

Понял Пантелеев мой замысел или нет, но беспрекословно подчинился и тут же припарковался на обочине рядом с огромной кучей снега. Когда мы выбрались из машины, я восхитился трудолюбием типографского дворника — снежная гора чуть поменьше пирамиды Хеопса была создана с помощью простой фанерной лопаты. Тракторами чистить тротуары ещё не додумались. А дворник — вот он, неспешно продолжает создавать свой шедевр.

— Ну что, Александра Александровна, — обратился я к «Булочке», — ведите нас.

— Куда? — удивилась она.

— Как куда? — изобразил я недоумение на лице. — В морг, конечно. Вы же бывали в нём, сами мне рассказывали.

До морга оставалось метров триста, и он был в пределах прямой видимости — небольшое квадратное здание, похожее на белую часовню без маковки. Наша подопечная огляделась кругом, видимо, в надежде на чудодейственную подсказку, не получила её и беспомощно развела руками:

— Я не знаю…

— Так вы же сами рассказывали мне, что ездили в морг, когда ваш супруг пропал.

— Я вам соврала… — бесхитростно призналась Комарова. — Так ведь обычно и говорят, когда кого-то ищут: по моргам и больницам, дескать, ездили. Вот я и…

Опять врёт, подумалось мне, но я до времени не стал учинять ей допрос с пристрастием. Мы опять погрузились в машину, и тут оказалось, что «шофёр Вася» тоже не бывал в морге. Какой конфуз! Пришлось немного поработать штурманом.

На входе нам дохнул в лицо тёплый, как показалось с мороза, воздух, пронизанный специфическими ароматами. Эти ароматы весь день потом будут мешать жить, закрепившись в одежде, да и в самом носу. Я оставил своих попутчиков топтаться в тесном коридорчике, а сам пошёл договариваться, чтобы какой-нибудь санитар предъявил нам нужный «объект».

Наш жмурик лежал голеньким с небрежно зашитым разрезом вдоль всего тела и подвязанной бинтом челюстью. В общем, готовый. Осталось одеть его — и в последний путь на социальный квартал кладбища, чтобы никому не мешать. Был он не один, а в компании нескольких соседей разной степени готовности к последнему путешествию. Тусклое дежурное освещение уюта в комнате не добавляло, да и кому тут любоваться такой картиной?

Я вернулся к своим попутчикам и жестом пригласил Комарову следовать за мной. Пантелеев мужественно отправился следом. Мог бы и здесь подождать, я не в претензии, но если уж решил, вольному — воля!

В помещении, куда мы вошли, признаюсь — пахло. Да что там пахло — воняло! Я тихонько наблюдал за женщиной — запах чуть не сбил её с ног, но она идёт, только варежку к лицу поднесла, закрыла нос и рот. Я включил верхний свет, и представшая перед глазами картина нанесла второй удар. Теперь Комарова смотрела только в пол. Я взял её за свободную руку и подвёл к нужному металлическому столу.

— Смотрите, Александра Александровна, вы знаете этого человека?

Я чувствовал себя извергом. Показывать тётке заведомо не имеющий отношения к делу изуродованный труп — это явный садизм, не заслуживающий ни малейшего оправдания.

Гражданка Комарова посмотрела туда, куда указывала моя рука и опрометью бросилась вон из помещения. Я собрался было последовать за ней, но меня остановило странное кваканье. Я обернулся на звук — это товарищ Пантелеев, утратив всю свою солидность и согнувшись в три погибели, деятельно расставался с остатками недавнего обеда.

Мне даже стало немного жаль его. Понятно, что раньше он ничего подобного в натуре не видел и не обонял. Теоретический, как оказалось, проповедник шокового метода добычи показаний, понимаете ли. Но молодец, пошёл всё-таки с нами. Мог бы и не ходить. За это — респект и уважуха, как будут говорить одно время в будущем. А так, поблюёт ещё пару раз в подобных ситуациях, потом привыкнет. А может они ему больше в жизни и не встретятся, ситуации эти. Тогда можно считать это уникальным бесценным опытом. Кто его знает?

Я не стал подходить к Пантелееву, чтобы не конфузить, пусть приходит в себя. Направился к выходу, вышел за дверь на свежий воздух. Вечно румяная «Булочка» стояла в одиночестве у входа мертвенно-бледная. Она подняла на меня мученические глаза:

— Зачем вы так? Что вы ко мне прицепились?

Так-так, давай, тётя, бушуй, гневайся! Бей нас позорными словами, клейми! Только не молчи!

А Комарова и не собиралась молчать.

— Зачем вся эта комедия! Я с самого начала знала, что это не Серёжа. Он мне звонил вчера вечером, вот! И у него всё нормально!

Вот с этого места, как говорится, поподробней! Настало время ковать железо. А где его ковать? Пока едем до райотдела, «Булочка» семь раз опомнится и опять начнёт врать.

Хлопнула дверь, на морозец вышел товарищ Пантелеев с плохо отчищенными следами недавнего конфуза на отвороте пальто. Ключевой фразы он, вероятно не слышал, а объяснять чего-либо ему сейчас было не с руки. Я строго кивнул ему — побудь с ней, и показал на Комарову, а сам быстро метнулся в кабинет к Вавиловне. По счастью, она находилась на месте.

— Валентина Вавиловна, — бросился я к ней, — Христом—богом прошу: дайте мне с одним человечком перетереть тет-а-тет. Минут десять всего. Вопрос жизни и смерти. Сто лет буду ваш саквояж на происшествиях носить. Только не погубите.

Вавиловна с сомнением посмотрела на меня, здоров ли: заведующую бюро СМЭ из собственного кабинета выдворять?

— Если что, со мной ещё товарищ из КГБ. — добавил я веса к своей аргументации.

И Вавиловна сдалась. Только не преминула заявить:

— Ну, Лёшка, ты и нахал! А товарищ из КГБ, это случайно