Зачем я настаиваю? У меня абсолютно нет сил гулять. После кулебяки — единственное, чего мне хочется, так это поспать. Тем более что завтра кое-кому на работу. Два выходных, которые пришлись на понедельник и вторник, пролетели как один миг, а я так и не отдохнула.

Рамиль кривится, проводит ладонью по заросшей шеке.

— Забудь, — пищу я, отставляя тарелку на тумбочку.

— Да нет, — возражает он спешно. — Я не против. Гулять так гулять. Пойдем.

Встает и, главное, мне руку протягивает! Откажусь — подумает, что я малахольная. Стараясь особенно не кряхтеть, сползаю с кровати.

— Только недолго. Мне завтра на работу. Кстати, отсюда ходит какой-то транспорт?

— Я тебя отвезу. Заодно и позанимаюсь, — заверяет Рамиль.

Так и идем, держась за руки, вниз по лестнице, когда нам наперерез выскакивает Динара Александровна.

— Вы куда это собрались на ночь глядя?

— Гулять.

— Какой гулять?! Время — девятый час. У тебя турнир, Рам!

— Мам, — устало прикрывает глаза Шакиров, — Мне тридцать лет. И мне не нужно спрашивать у тебя разрешения, чтобы пройтись!

— На улице похолодало. Всегда так перед Пасхой. Простынешь. Потом с температурой будешь играть? Или, может, у тебя вообще план отсидеться на карантине?

— Мы недолго, — миролюбиво обещаю я.

— Я с сыном говорю, — отмахивается «свекровь».

О-о-о. Ну... удачи, че.

— Я прослежу, чтобы Рамиль не бегал босиком по росе.

Шакиров закашливается, кажется, маскируя смешок.

— Пойдем, — быстро говорит он и, не слушая материнских причитаний, толкает дверь.

Его ладонь теплая и большая, пальцы уверенно смыкаются на моих. И моя рука ложится в нее идеально.

Динара Александровна что-то возмущенно выговаривает нам вслед, но дверь закрывается раньше, чем я успеваю разобрать хоть слово из ее пламенной речи. И хорошо. Как-то я устала от претензий этой несносной женщины. Расслабляюсь, лишь выйдя за ворота. На улице в самом деле прохладно. Лицо обдает свежим ветерком, пахнущим хвоей, черемухой и, как ни странно, печным дымом. Невольно начинаю дышать глубже... Кайф!

— Что? — спрашивает Рамиль.

— Пахнет дымком. Чувствуешь?

— Наверное, кто-то затопил баню.

— А у нас в деревне так осенью пахло, — делюсь я неожиданно всплывшими воспоминаниями. — У меня прямо флешбэк. — Прикрываю глаза, продолжая шагать вперед, и зачем-то в деталях ему их описываю: — Ранние сумерки, огород, наконец, убран, и в каждом домике затоплена печь. А ты идешь домой с гулек — счастливый, хотя руки замерзли и нос течет. И впереди вся жизнь!

— Да ты почти Бунин…

— Смейся-смейся.

— Я не смеюсь. Правда похоже.

— Ты читал Бунина?

— А что, это не круто?

— Да почему? Я поражена в самое сердце. Думаю даже, может, тоже перечитаю.

Рамиль фыркает. И это такое хорошее, мирное фырканье, что я довольно улыбаюсь.

Мы идем по улице. Поселок у нас небедный. Возле каждого дома установлены красивые фонари. Дорога широкая, и есть тротуар. Дома все подчистую за высокими заборами — один другого помпезнее.

— Ничего себе, — протягиваю я, разглядывая очередной особняк с балконами, арками и входной группой размером с сельский клуб. — Это что, частный дом или филиал ЗАГСа?

— Дом, конечно, что ты выдумываешь?

— Люди правда в таком живут? Там же, если мужа потеряешь, можно смело объявлять в розыск.

— Или отследить его по геолокации, — вносит свое предложение Шакиров.

— Хорошо, что у тебя домик поменьше.

Рамиль поворачивает голову.

— Почему?

— Я тебя даже в нем не нашла, — пожимаю плечами. — А уж в таком и подавно.

— Когда это ты меня искала?

— Когда пыталась понять, нужна ли тебе моя помощь, или ты своими силами от родни отбился.

Рамиль хмурится. Качает головой, но уголок рта снова дергается.

Погожий вечер, золотой свет фонарей, аромат цветущих садов и рука Рамиля в моей… Хорошо. Так спокойно и тихо, как давно уже не было. Значит, жди какого-то пиздеца, да? Ловлю себя на этой мысли и злюсь. Повторяю, что это просто дурацкие установки, которые в нас вбивают с детства. Что за счастье не надо платить, а если посмеешься — то вообще не факт, что поплачешь. Но избавиться от них, даже будучи человеком осознанным, очень сложно.

Задумавшись о своем, не сразу обращаю внимание на жалобный писк. Но тот становится громче, и я всё-таки настороженно замираю.

— Мяу-у-у…

— Слышал?

— Нет, — слишком поспешно отвечает Рамиль.

— Врешь.

— Марина…

— Там кошка.

— Еще бы, тут в каждом дворе, и не по одной!

— С этой что-то случилось. Она плачет.

Он смотрит на меня так, будто я только что сообщила, что умею разговаривать с грибами. Понятно. Эмпатии от Шакирова мне не дождаться.

Что ж… Высвобождаю руку и иду на звук. Рамиль обреченно вздыхает за спиной. Мяуканье повторяется. Уже ближе. За декоративными кустами у забора, рядом с мусорными контейнерами, шевелится что-то серое.

— Ой, маленькая…

Кошка оказывается вовсе не маленькой. Просто очень худой. И несчастной. Колтуны на серой пушистой шерстке намекают, что кисуля явно бездомная. Как только сюда забрела? Опускаюсь на корточки:

— Кис-кис…

Кошка бросает на меня совершенно несчастный взгляд и, жалобно мяукнув, ковыляет ближе, поджимая заднюю лапу. Господи… Да она еще и беременная.

Кошусь на Рамиля, пытаясь понять, обратил ли он на это внимание. Ведь если все-таки ее состояние от него не укрылось, у меня не будет шанса спасти блохастую.

— Ее надо забрать, — говорю я.

— Нет, — выдает Шакиров, не задумавшись ни на секунду.

— Рамиль…

— Нет, Марина.

— Она ранена.

— Можно вызвать службу.

— Какую еще службу?!

— Какую-нибудь. Я уверен, есть какая-то служба, которая занимается такими вопросами. Мы не можем притащить в дом блохастую кошку с улицы.

— Мы можем отвезти ее в ветеринарку. Где ее приведут в божеский вид и поставят прививки.

Я делаю глаза кота Шрека и складываю руки лодочкой на груди. Дескать, ну, пожалуйста, Рамиль! Кошка же медленно отступает, но далеко не уходит. Видно, сил у нее немного. Мое сердце сжимается.

— Иди сюда, моя хорошая… Ну иди, а? Мы тебя не обидим.

— Марина, не вздумай ее коснуться!

— Ее нужно отвезти к врачу.

Кошка жалобно мяукает. У меня с детства слабость ко всему брошенному, голодному и никому не нужному.