того, чтобы покрыть семена. Если бы не вода, рисовые птицы[12] съедали бы бо́льшую часть семян, нанося плантациям невосполнимый урон. Папа наблюдал за подъемом затвора с горящими глазами и удовлетворенно замечал: «Так делали исстари».

После посевной домочадцы могли вздохнуть с облегчением. Тихими вечерами отец с матерью отправлялись на долгие неспешные прогулки. И когда садящееся солнце уже погружалось в огненно-красную мглу, до нас доносился смех родителей. Клементина начинала готовить лимонад и чай со льдом – всегда в больших количествах, призванных утолить нашу постоянную жажду.

Мама больше не бранила нас за перепачканную в полях одежду и грязные ногти, во всяком случае сердилась меньше. По ее собственному признанию, она была рада, что мы уже подросли и можем сами о себе позаботиться. Мама распахивала окна и двери и отпускала нас поиграть в поле и искупаться в реке, а сама, устроившись в теньке, шила или читала стихи.

С наступлением теплых дней земля тоже стала к нам добрее. Солнце припекало все сильнее, и под его жаркими лучами топкая вязкая почва, по которой прежде было так утомительно ходить, просохла и покрылась зеленой муравкой и цветами. Ручьи кишели лещами и форелью, и мы, дети, предупрежденные насчет ядовитых тварей – старых медноголовых гадюк, гремучих и коралловых змей, – со снастями в руках отправлялись на рыбалку. Чтобы вернуться с отличным уловом, хватало одной-единственной удочки с извивающимся на конце лески червем.

Триппу и Кави понадобилось некоторое время, чтобы сдружиться. Я ожидала, что они сразу же поладят, но вначале не все шло гладко.

Назавтра после приезда Триппа я улизнула из дому, чтобы поиграть с Кави. Полуденное солнце палило лужайки и пыльные дорожки. Мы с подругой нашли тень под большим дубом. Я со скрещенными ногами сидела на лоскутном одеяле, рядом устроилась Кави, и мы, хихикая, плели венки из клевера. Это занятие было прервано появлением Триппа. Он шагал по траве в нарядном городском костюмчике, резко контрастирующем с нашими поношенными хлопчатобумажными платьицами и муслиновыми фартуками. Заметив нас, мальчик озадаченно сощурился и кашлянул, чтобы возвестить о своем присутствии.

Я подняла голову и, просияв, воскликнула:

– Трипп! Познакомься, это моя подруга Кави. Кави, это Трипп. – И с гордостью продемонстрировала приятелю венок из клевера. – Ты явился как раз вовремя. Мы с Кави плетем венки.

Подруга тоже подняла голову; в ее темных глазах, встретившихся с глазами Триппа, сквозило любопытство с примесью настороженности.

Мальчик неловко потоптался на месте и огляделся по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь сделает нам замечание.

– Но… разве ты не должна играть с… другими детьми? – осторожно спросил он у меня, с трудом подбирая слова.

– Я играю только с Кави.

Трипп явно был поражен.

– Да ведь она чернокожая! С негритятами водиться не принято. Во всяком случае, у нас в Чарлстоне, – пробормотал он, переводя взгляд с Кави на меня.

– Но мы-то сейчас в Мэйфилде. А Кави – моя лучшая подруга, – возразила я, в упор глядя на сконфуженного бедолагу.

– А! Тогда ладно. Раз твои мама и папа считают, что все в порядке… – Он продолжал робко топтаться на месте, соединив перед собой руки, точно хотел остаться, но не был уверен, стоит ли.

Я потянулась к Триппу, положила ладонь ему на плечо и улыбнулась.

– Кави лучше всех выдумывает разные истории. И знает названия почти всех живых существ, деревьев и растений в Мэйфилде. Ты бы знал, какие приключения мы переживали!

Трипп выдавил из себя ответную улыбку и еще раз покосился на Кави, настороженно взиравшую на него.

– Ладно, – повторил он, на сей раз с бо́льшим энтузиазмом, и сел между мной и Кави. Глаза у него улыбались.

Мы до самого вечера играли втроем в тени дуба, и в конце концов обоим моим друзьям, кажется, удалось расслабиться.

Всю неделю мы провели вместе и вскоре стали неразлучны. Когда не рыбачили и не играли в придуманные нами игры, то собирали в железные ведерки крупные сладкие ягоды, а под конец лета – большие гроздья мускатного винограда скупернонг, еще на лозах приобретавшие бронзовый оттенок. Мама любила повторять, что созревание скупернонга – первый признак наступающей осени. Хейворд был чемпионом по поиску черепашьих яиц, а вот мягкосердечный Трипп плакал, если кто-нибудь приносил на кухню черепаху. Клементина ценила наше хозяйственное рвение и готовила из собранных нами даров природы джемы, пироги и деликатесные супы. Занимаясь стряпней, она частенько качала головой и вслух рассуждала о том, что, имея столько уток и индюков, столько оленей в лесах, столько рыбы и крабов в море и реках, столько ягод на лугах, наша семья вполне могла бы жить по-королевски, не тратя при этом ни гроша.

Летом приносили приплод и домашние животные: овцы ягнились, коровы телились, в коровниках порой можно было обнаружить котят. Мне нравились овечки – ужасно милые, хоть и туповатые. Бывало, овца отказывалась от новорожденного детеныша, что доводило сострадательного Триппа до слез. Но папа показал ему, что надо сделать: взять в одну руку отвергнутого ягненка, а в другую – ягненка от другой матери, бережно прижать их друг к другу и потереть шкурками, чтобы запах второго перешел на первого. В большинстве случаев «хорошая» мать, понюхав осиротевшего барашка, решала, что это один из ее ягнят, и вскармливала его вместе с остальными. Когда овца принимала сироту, в глазах мальчика светилась такая радость, что ему позволили ходить за ягнятами. Отец сказал Триппу, что у него талант к работе с животными, и тот несколько недель был необычайно счастлив.

Для меня самым ярким событием того лета стало возвращение к дуплу большого дуба. Трипп умолял показать ему гигантское дерево, о котором он столько слышал. Я не была уверена, что смогу снова его отыскать, однако Кави провела нас от своего коттеджа через лес прямиком к «моему» дубу.

Дерево не сильно изменилось с виду. Его далеко распростертые длинные ветви низко нависали над поляной, некоторые даже касались земли. Исполин был так величествен, что сразу становилось ясно, какой он древний. Я медленно приблизилась к дуплу, проложив в мягкой траве узкую тропку.

Трипп хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Это самое огромное дерево, которое я видел в жизни.

Он был прав. Даже втроем, взявшись за руки, мы не смогли бы охватить ствол.

– Говорила же тебе, – удовлетворенно заметила я.

– Как по-твоему, дерево могло вымахать этаким великаном с огромной дырой в стволе?

– Дыра не означает, что дуб больной, – объяснила Кави. – Уилтон говорит, что в таком большом дереве много соков наподобие нашей крови. Когда древесина изнутри подгнивает, гниль питает растущий ствол.

Я с благоговением протянула руку и