горячей пены несколько воздушных пастилок, я вставила полосатую трубочку и украсила все это зонтиком. Я не догадалась сделать так с первой порцией какао, но теперь реабилитировалась, и глаза малышки мигом загорелись, стоило ей увидеть результат моих стараний.

– Как красиво! Тетя Галя так не делает. А это, наверное, дороже? Просто папа не разрешает шиковать. Нам еще сапоги мне покупать с его получки, – вздохнула Алиса, поправив свои ужасные очки, сползшие на нос.

– Ничего не дороже. Я тебя угощаю. Идет? – улыбнулась я.

– Идет.

– Тогда допивай какао, а я займусь супом. Потом приду помочь тебе с уроками. Вам много задали?

– Вот… два ряда прописей. Я уже один сделала, – Алиса достала из рюкзака ярко-красную тетрадку и с гордостью продемонстрировала ровно выведенные крючки.

– И это все? – я напугалась, что девчушка быстро управится и тогда мне придется занимать ее чем-то еще. Вряд ли ей будет интересно просто разговаривать со мной и отвечать на вопросы о погибшей пассии отца, хотя для меня такой вариант был бы предпочтительнее.

– Нет, еще задачка по математике, – Алиса кивнула на свой рюкзак и стала внимательно разглядывать, как тает пастила в какао, размешивая зефиринки трубочкой.

– Ясно. Тебе будет нужна с ней помощь?

– Только чтобы вы проверили. Я, потому что, ошибаюсь иногда. Таисия Максимовна, моя учительница, говорит, что я невнимательно читаю условия.

– Ну, такое бывает. Хорошо, я тебе помогу. Кстати, я тут подумала… Что, если тебе написать своей подружке Камилле письмо. Ты говорила, что сейчас вы не видитесь, наверняка она скучает по тебе, как и ты по ней.

– Письмо? Настоящее?

– Да. Ты же умеешь писать? – смутилась я, вдруг вспомнив, что Алиса еще в первом классе и только занимается по прописям. С другой стороны, она же умела читать…

– Умею. Меня папа научил, когда мне было четыре.

– Серьезно?

– Угу…

– Вот и славно. Тогда пиши письмо, а я передам его Камилле. Ты же знаешь, где она живет?

– Да, на улице Ленина, дом двадцать четыре, квартира два. Только я интекса не знаю. Без него же не отправить.

– Чего ты не знаешь?

– Интекса. Циферки на конверте.

– А! Индекса.

– Ин-де-кс, – по слогам повторила Алиса и расплылась в довольной улыбке счастливого ребенка, от которой у меня защемило сердце. Я не понимала, что эта девочка делает со мной, и как всего за пару встреч мне удалось к ней прикипеть.

– Верно. Ты умница. Только давай договоримся об одной вещи: мы ничего не расскажем об этом твоему папе. Хорошо?

– Почему вы не хотите, чтобы я говорила об этом папе? – Алиса насупилась, как воробушек на морозе.

– Ты просто пойми: твой папа хотел, чтобы ты здесь занималась уроками, а не писала письма подружкам. Вдруг он разозлится и будет ругаться?

Это было низко, но я решила сыграть на дурном характере Ильи. Наверняка малышка не захочет его злить и согласится держать все в тайне… Но я ошиблась.

– Папа не будет ругаться. И я папе все рассказываю.

– Ну раз так… – мне осталось только развести руками. В конце концов, я узнала, где живет мать Марины Поляковой.

Илья пришел за дочерью вовремя и, не удостоив меня даже простым «спасибо», попросил поскорее дать ему счет.

– И это все? – нахмурился он, глядя на чек, где значилась куда меньшая сумма, чем следовало.

– Считай, что это скидка моим первым клиентам, – ответила я, подмигнув Алисе.

– Она съела морковный торт и корзиночку, а ты посчитала только корзиночку. Не надо нам твоей благотворительности. – Илья вынул бумажник и оставил на три сотни больше, чем значилось в счете. – А с тобой мы поговорим дома, договаривались только об одном десерте, – строго сказал он Алисе.

– Это было за счет заведения. Алиса не заказывала торт, я сама дала…

– Давать будешь кому-нибудь другому, – кинул он и, развернувшись к двери, потащил за собой Алису.

– До свидания, Эви! – только и успела крикнуть малышка.

***

Ирина Павловна, мать Марины Поляковой, жила в квартире, доставшейся ей от дочери. Это был новый район Романовца, где когда-то в советское время располагался мемориал революции с огромным памятником вождю пролетариата, а позже, в девяностых – парк; сейчас только название «улица Ленина» напоминало о былом. Всю дорогу я пыталась придумать, как начать разговор с Ириной Павловной, и не придумала ничего иного, как сказать правду. У меня не повернулся бы язык обманывать женщину, потерявшую дочь. Она открыла мне, но нахмурилась, не узнав, явно ожидая увидеть кого-то другого.

– Чем могу помочь? Вы ко мне? – спросила пожилая женщина невысокого роста в старом застиранном домашнем платье, с черным платком, свидетельствующем о трауре, на седых волосах.

– Ирина Павловна, добрый вечер. Вы меня, наверное, не помните… Я Эвелина Маркова.

– Эвелина?! Дочь Анатолия? – она нахмурилась еще сильнее, и у меня по спине пробежал холодок, но отступать уже было поздно.

– Да, простите, что вас тревожу, но мне очень нужно поговорить с вами.

Ожидая, что Ирина Павловна немедленно меня прогонит, я не сразу сообразила войти, когда она посторонилась и открыла дверь шире, приглашая в квартиру. В узкой прихожей было прибрано. Никакого беспорядка или нагромождения ненужных вещей, вот только слой пыли на тумбочках и полках говорил, что убираются тут нечасто. Глядя на немощную хозяйку, я задалась вопросом, как же она справляется с хозяйством сама, особенно теперь, когда на ее плечах лежит забота о внучке?

– Лина, проходи на кухню. Я вскипячу чайник.

Ирина Павловна, шаркая тяжелыми ногами в заношенных до дыр тапочках, поплелась по коридору в сторону раздвижных витражных дверей, за которыми, как можно было догадаться, располагалась кухня. Не знай я всей истории и окажись в этой квартире случайно, я бы скорее всего приняла мать Марины за старую экономку. Ее нищенский вид никак не вязался с размахом жилья дочери, и мне даже стало как-то неловко за нее.

На современной кухне, которую наверняка оформляла по своему вкусу Марина, совершенно неуместно разместилась утварь Ирины Павловны. На плите громоздился большой алюминиевый чайник, какой еще кипятила Тося Кислицына в «Девчатах», рядом с ним шкворчала чугунная сковорода. Кухонное полотенце то ли с кроликами, то ли с котятами висело на ручке духовки, в которой что-то томилось. На мраморной столешнице, бережно укрытой клеенчатой скатертью, лежала деревянная доска