он уже был рядом. Его взгляд скользнул по ней, цепляясь за каждую деталь, оценивая, фиксируя, убеждаясь, что она действительно здесь.

— Ты… — он замолчал, подбирая слова, которых внезапно не хватило.

Ванесса молчала, только крепче сжала руки на груди, будто это удерживало ее на ногах. Давид протянул ладонь, остановился в полушаге, словно давая ей выбор, и тихо, почти жестко сказал:

— Проходи. Потом объяснишь, что с тобой произошло.

Он вернулся обратно к столу, словно только движение могло удержать его от лишних мыслей, и коротко, без лишних слов, нажал кнопку селектора. Голос прозвучал жестко, сдавленно:

— Медика — немедленно ко мне в кабинет.

Он бросил взгляд на Ванессу. Она стояла почти неподвижно, будто силы закончились ровно в тот момент, когда дверь за ней закрылась. С волос стекала вода, смешанная с темной, липкой жидкостью, одежда прилипла к телу, пальцы побелели от холода. Ее трясло — мелко, непрерывно. Она молчала, и это молчание било сильнее крика.

Он не спрашивал. Боялся. Боялся услышать ответы, которые уже выстраивались в голове один страшнее другого. Внутри поднималась глухая ярость, плотная, тяжелая, как расплавленный металл, и Давид усилием воли удерживал ее, не позволяя прорваться сейчас — не при ней.

Через несколько минут дверь открылась, и вошел штатный медик. Он замер на пороге, увидев Ванессу, затем быстро включился в работу.

— Где болит, что произошло, удары были? — вопросы сыпались один за другим, профессионально, но дрожь в голосе выдавалась.

— Ничего, — чуть прохрипела Ванесса, но взглядом дала понять, что боится раздеваться.

— Мне нужно вас осмотреть, снимайте одежду, — скомандовал медик, открывая чемоданчик.

Ванесса замерла, переведя взгляд на начальника. Давид сразу понял.

— Всё в порядке, — сказал медик, увидев взгляд Давида, — я разберусь, ты выйди.

В коридоре он перехватил администратора, сжал его плечо так, что тот вздрогнул, и тихо, но так, что сомнений не оставалось, приказал принести женскую одежду — чистую, теплую, любую, но сейчас. Администратор кивнул и почти побежал.

Когда одежду принесли, Давид даже не зашел внутрь. Лишь приоткрыл дверь, бросил сверток на тумбочку у стены, не глядя, закрыл обратно и остался стоять, прислонившись спиной к холодной поверхности.

Рука сама нашла пачку сигарет. Щелчок зажигалки прозвучал слишком громко. Он затянулся глубоко, жадно, до боли в груди, выдохнул дым медленно, тяжело. В голове было пусто и одновременно тесно. Он стоял в коридоре, охраняя дверь, как последний рубеж, и впервые за долгое время ясно понимал: то, что произошло, он так просто не оставит. Внутри нарастала глухая ярость и в тоже странное облегчение — она жива, значит, можно действовать дальше. Сердце билось ровно и быстро, а мысли — как пламя.

Сигарета догорела до фильтра, он затушил её слишком резко, будто наказывал себя за беспомощность. Вторую не закурил. Вместо этого выпрямился, прошёлся по коридору и обратно, словно хищник в клетке. Администратор Андрей мелькнул на другом конце, остановился, но, поймав взгляд Давида, молча отступил — вопросов сейчас никто не задавал.

Дверь кабинета приоткрылась. Медик вышел, аккуратно снимая перчатки, и кивнул Давиду, жестом приглашая отойти в сторону. Голос у него был ровный, но в глазах мелькнула тень тревоги:

— Сильное переохлаждение, ушибы, ссадины, ничего критического, но ей нужен покой, тепло и время. Если верить на слово, то… не тронули, в том плане, котором ты опасаешься.

Давид слушал, не перебивая, запоминая каждое слово, словно от этого зависело больше, чем просто здоровье.

— К ней можно? — спросил он коротко.

Медик кивнул.

Глава 30

Давид вернулся в кабинет тихо, почти неслышно прикрыв за собой дверь. Воздух все еще пах антисептиком и чем-то металлическим, холодным, как сама реальность, в которую их обоих швырнули без предупреждения. Он остановился в нескольких шагах от Ванессы и впервые позволил себе смотреть открыто, не прячась за деловым безразличием. Она переоделась в принесённую одежду — слишком простую, не её, но чистую. Волосы темнели от влаги, отдельные пряди прилипли к вискам и шее. По коже, открытой на руках и ключицах, проступали гематомы — фиолетовые, синие, желтоватые, будто карта боли, которую невозможно было не прочитать.

Его пальцы дернулись, тело само сделало шаг вперёд, инстинктивно, почти зверино — обнять, закрыть, прижать. Он остановился усилием воли. Любое резкое движение сейчас могло стать ошибкой. Она выглядела хрупкой не потому, что была слабой, а потому что слишком долго держалась.

Тишина в кабинете стала плотной, вязкой. Она давила на виски, натягивала нервы, как струны. Давид стоял, прислонившись бедром к краю стола, взгляд не отрывался от неё. Ванесса сидела ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — словно внутри всё ещё бушевал холод той воды, в которую её швырнули.

— Твоё предложение… — её голос прозвучал неожиданно ровно, но он уловил паузу перед словами, как перед прыжком. — О работе водителем. Оно ещё в силе?

Он ответил сразу, без колебаний, будто этот вопрос давно уже был решён.

— Да.

Она медленно выдохнула, запрокинув голову на секунду, словно собирая рассыпавшиеся внутри осколки. Губы дрогнули, но слёзы она удержала. Это движение — короткое, сдержанное — ударило сильнее любого крика.

— Ты говорил не только о зарплате, — сказала она, не глядя на него. — Ты говорил о защите.

Давид кивнул, шагнув ближе, но всё ещё сохраняя дистанцию.

— Я уже подключил своих людей. То, что произошло сегодня, не останется без последствий. Но мне нужны детали. Все детали, Ванесса. С самого начала и до конца.

Он смотрел на неё внимательно, собранно, но в глубине взгляда горело что-то тёмное и опасное — обещание, а не угроза. Не для неё. Для тех, кто решил, что её можно сломать.

В кабинете снова стало тихо. Но теперь это была другая тишина — не пустая, а наполненная решением.

Ванесса медленно облизала пересохшие губы — жест вышел почти механическим, как будто она проверяла, всё ли ещё чувствует. Потом подняла на Давида взгляд, ровный, настороженный, и сказала негромко, но отчётливо:

— Мне нужны гарантии.

Он не стал ни усмехаться, ни спорить. Просто кивнул, будто именно этого и ждал. Повернулся к столу, нажал кнопку селектора и коротко, без лишних интонаций бросил:

— Зайди. И договор захвати.

Щёлкнуло. Тишина снова сомкнулась, плотная, вязкая. Давид скрестил руки на груди, опираясь бедром о край стола, и уже спокойнее, почти буднично добавил, глядя не прямо на неё, а чуть поверх:

— Если тебе так спокойнее — всё будет официально. Зарплата, отпуск, больничные. Отчисления. Бумаги. Никакой серой зоны.

Шаги в коридоре прозвучали быстро. Дверь открылась,