Дымов — записывал. Мелким почерком, перьевой ручкой. Не кивал — не хмурился — записывал. Лицо — нейтральное, как бухгалтерский баланс: ни прибыли, ни убытка. Просто — факты.

После конторки — поля. Дымов — в своём обкомовском костюме — вышел в поле. Я предлагал сапоги — отказался. К вечеру первого дня — туфли были в таком состоянии, что Лёха предложил «почистить, а то — совсем». Ко второму дню — Дымов надел кирзовые сапоги (Лёха достал со склада — «Сорок второй, подойдёт?»). Молча. Без комментариев. Надел — и в поле.

Разговаривал с бригадирами. Каждым — отдельно. Кузьмич — насторожился (проверяющий — значит, жди подвоха), но — отвечал. Честно, по-кузьмичёвски: «Солярка? Считаю. Сколько? Вот — тетрадка. Смотрите.» Дымов — смотрел. Сверял — с ведомостями Зинаиды Фёдоровны. Совпадало. Кузьмич — скупо, ворчливо — объяснял: «Вот — маршрут. Раньше — через деревню, теперь — напрямую. Экономия — вот.» Дымов — записывал.

Степаныч — охотнее. Показал свой журнал — с маршрутами, километражом, временем простоя. Дымов листал — молча, долго. Потом — единственный комментарий за три дня (я стоял рядом — слышал):

— Это — вы сами придумали? Журнал?

— Сам, — Степаныч кивнул. — Палваслич сказал — считай. А как считать — я сам решил.

Дымов — записал. Что-то — длинное, полстраницы.

Митрич — коротко: «Нормально. Считаю. Восемь процентов — экономия на удобрениях. Проверяйте.» Дымов — проверил. Совпало. Ушёл.

На ферму — тоже заходил. Антонина — показала переработку: молочный цех, колбасный цех, тетрадь с расходом-приходом. Дымов — смотрел, записывал, спрашивал: «Расход электроэнергии на килограмм масла — сколько?» Антонина — знала. Точную цифру. Потому что — считала. Дымов — записал.

На третий день — вечером — Дымов зашёл ко мне. В кабинет. Без приглашения — постучал, вошёл. Тетрадь — в руке. Толстая. Исписанная до последней страницы (начал новую — на обратной стороне обложки).

— Павел Васильевич, — он сел. Снял очки, протёр — платком. Надел обратно. Посмотрел на меня — и впервые за три дня — выражение лица изменилось. Не улыбка — не Дымов, он не улыбается. Но — что-то. Уважение? Удивление? И то, и другое?

— Я — проеду честно. Я проверил двадцать три колхоза в области. Все — с разными формами хозрасчёта, эксперименты, пилоты, «в рамках решений». Двадцать три. Знаете, что общего у двадцати двух из них?

— Что?

— Бумага. Красивая бумага. Ведомости, приказы, протоколы. Слова — «хозрасчёт», «себестоимость», «рентабельность» — в каждом документе. И — ни одной реальной цифры. Всё — списано из типовых форм, пересчитано задним числом, подогнано под отчёт. Фикция. Двадцать два колхоза — фикция.

Он замолчал. Посмотрел на тетрадь.

— А здесь — нет. Здесь — настоящее. Бригадиры считают — не потому что приказали, а потому что — понимают. Бухгалтер — ведёт учёт, которого нет ни в одном типовом руководстве. Тракторист на поле — знает расход горючего на гектар. Доярка на ферме — знает себестоимость литра молока. Я такого — ни в одном колхозе — не видел. За пять лет работы — ни в одном.

Тишина. Я — молчал. Дымов — молчал. За окном — майский вечер, тракторы на мехдворе, голоса, запах земли.

— Алексей Петрович, — сказал я. — Спасибо.

— Не за что благодарить. Это — мой отчёт. Факты. Я — напишу то, что видел. Без приукрашиваний — но и без занижения. Стрельников — получит объективную картину.

— И какая она — объективная картина?

Дымов помедлил. Снял очки. Надел. Привычка — когда формулирует.

— Объективная картина: хозрасчётный эксперимент в колхозе «Рассвет» — единственный в области, который функционирует не на бумаге, а в реальности. Себестоимость по бригадам — снизилась на девять-двенадцать процентов за два месяца. Экономия горючего — до пятнадцати процентов на отдельных участках. Экономия удобрений — до восьми процентов без потери урожайности. Учёт — ведётся ежедневно, на уровне бригад, силами самих бригадиров и их помощников. Бухгалтерский аппарат — один человек — справляется, но — на пределе. Рекомендация — расширение штата: нужен экономист-плановик.

Экономист-плановик. Дымов — рекомендует расширить штат. Инспектор обкома — рекомендует вложить в колхоз дополнительные кадры. Это — не проверка. Это — инвестиционная рекомендация. Дымов — сам того не зная — написал первый due diligence советского хозрасчёта.

— Алексей Петрович, — я посмотрел на него. — Вы — честный человек.

— Я — инспектор, — он встал. — Честность — часть должностной инструкции. К сожалению — не все это помнят.

Пожал руку. Коротко. И — ушёл.

Дымов уехал на следующее утро. Рано — в шесть, первым автобусом до райцентра. Лёха предлагал подвезти — отказался. Принципиальный. До конца.

Зинаида Фёдоровна — выдохнула. Буквально — я видел, как у неё опустились плечи, как будто три дня она держала на них бетонную плиту — и вот — сбросила.

— Павел Васильевич, — она подошла ко мне, очки — на цепочке, руки — уже не дрожат. — Он ничего не нашёл.

— Потому что — нечего находить, Зинаида Фёдоровна.

— Я знаю. Но всё равно — страшно. Тридцать лет — страшно. Каждая проверка — страшно. Даже когда — чисто.

— Зинаида Фёдоровна, — я положил руку ей на плечо. — Вы — молодец. Без вас — хозрасчёт был бы бумажкой. Вы — сделали его — цифрой. А цифра — не врёт.

Она поправила очки. Улыбнулась — уголками губ. И пошла — в свою конторку, к зелёной лампе, к ведомостям, к каллиграфическому почерку.

А я — стоял и думал: что напишет Дымов?

Напишет — правду. Потому что Дымов — честный. Не из страха — из принципа. Выпускник Плехановского, который верит в цифры, как Нина — в партию, как Кузьмич — в землю, как Крюков — в агрохимию. Цифры — его религия. И если цифры говорят, что «Рассвет» — работает, Дымов — напишет: работает.

А Стрельников — прочитает. И — решит. Потому что Стрельникову нужен результат. А Дымов — привёз результат. Настоящий. С девятью процентами снижения себестоимости и пятнадцатью — экономии горючего.

Витрина — блестит. Инспекция — пройдена. Посевная — идёт.

Вопрос — только один: Дымов уехал с тетрадью. Толстой, исписанной. И в этой тетради — не только цифры. В этой тетради — всё: как работает подряд, как работает хозрасчёт, как бригадиры считают, как бухгалтер ведёт