Он снова уставился в темноту за окном. Снаружи мелькнул редкий фонарь, на секунду высветив край его лица перед погружением в прежний мрак.

— Мне одно не нравится, — сказал я. — Если это яд, то зачем так грубо? Во дворце. На балу. При людях.

— Чтобы никто не думал о яде, — бросил он. — Чтобы все думали о слабости, нервах.

— Может быть.

— Или чтобы спешно вывезти ее оттуда.

Услышав это, я резко поднял глаза. Неужели ее сейчас везут добивать? Да нет же, там Юсуповы.

Во дворце Элен неминуемо оказалась бы под прицелом десятков жадных взглядов, обрастая ворохом врачебных советов и придворных домыслов. Срочная эвакуация блестяще решала эту проблему: жертву увезли, оставив толпу упиваться собственными шепотками. Удобно.

Толстой вдруг ударил ладонью по колену, в его голосе звучала лютая злость.

— Я дурак.

— С этим можно жить, — мрачно ответил я.

Он посмотрел на меня прямо.

— Дуэль.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Нас всех вытащили из залы, — прошептал граф. — Меня. Воронцова. Тебя. Всех, кто мог влезть, заметить, спутать руку, поднять шум не там, где им хотелось. А пока мы возились с этой дрянью в галерее, ударили по ней.

Глава 10

Интерлюдия.

Накануне бала 1811 г.

Решение созрело и успело отстояться, затвердеть.

Вокруг бурлила жизнь свежеотстроенного особняка, в коридорах грохотали сапоги, из глубины комнат доносилась перебранка рабочих, по двору с руганью волокли доски. Эти стены принадлежали ей.

Глядя на кружащий за окном снег, Элен мысленно возвращалась к недавнему пепелищу. Почерневшие балки, въевшаяся в сугробы копоть, вереница чужих лиц с подобающим случаю сочувствием… и Коленкур.

Мерзость в том, что посол играл безупречно.

Сорвись француз хоть раз, прояви он открытый напор или пророни грубую угрозу — стало бы легче. Прямого врага ненавидеть легко, но его участие выглядело настолько гладким, что к нему невозможно было придраться.

После пожара его визиты участились. Вроде бы случайные вопросы касались вещей, совершенно посторонних для дипломата. Он задерживался на деталях, пропускаемых мимо ушей; однажды чересчур подробно расспросил о ремонте в дальнем крыле. В другой раз бросил пару слов о спасшихся из огня людях, окинув Элен цепким, оценивающим взглядом безо всякого следа соболезнований.

Прямых улик не существовало, при всем этом, по мере распутывания клубка, случайности таяли. Поджог явно выбивался из ряда пьяных выходок или бессмысленной мести. Огонь пустили с расчетом. Кто бы ни отдавал приказ, Коленкур определенно держал в руках одну из направляющих нитей — иначе его удивительную осведомленность объяснить не получалось.

Участие людей посла в поджоге означало предупредительный выстрел. Видимо, слишком много нужных империи сведений приходит к Государю через салон мадам Элен.

Следующий удар не заставит себя ждать. Оставлять Коленкура в живых, пассивно ожидая его следующего хода, было нельзя. Сегодня подожгли дом, завтра доберутся до людей. Гарантий того, что следующей жертвой станет она сама, а не кто-то из близкого окружения, попросту не существовало. Она была уверена, что Сперанский не одобрит эту затею. Но у нее не было выбора.

Григорий, да и Толстой с Воронцовым… Сама мысль о нависшей над ними угрозе отрезвляла. Рискуя собственной головой, женщина еще способна на колебания. Когда же речь заходит о тех, кого она любит, сомнения испаряются без следа. Саламандру она любила.

Подойдя к столу, Элен откинула крышку шкатулки. Браслет покоился на бархате так же безмятежно, как и в день их последней встречи. Необычный оттенок металла и такой же необычный сапфир. В этом украшении характер Григория ощущался сильно.

Поначалу скрытый механизм казался очаровательной дерзостью — тайным уголком для записки или памятной мелочи. Теперь же крошечной нише предстояло стать вместилищем яда. И надпись внутри ее грела. Она была изумлена, когда ее увидела.

Нащупав потайную защелку, Элен открыла нишу. Пространство внутри было мизерным, почти ничтожным. Она разглядывала орнамент в который вписано послание Саламандры.

Он адостала порошок из ящика секретера. Подобные вещи не покупаются второпях в грязных лавках, они хранятся годами как крайняя мера. Собственная рука вызвала у нее мимолетное чувство отвращения. Развернув бумажный сверток, Элен аккуратно пересыпала содержимое в тайник, поверх надписи. Она захлопнула крышку. С виду совсем незаметная вещица, но вглядевшись работа мастера была видна.

От горькой, непристойной иронии перехватило дыхание. Мужчина вложил в создание тайника всю скрытую нежность, на которую был способен при его нраве. А она превратила этот дар в орудие — ради его же спасения.

Она посмотрела в зеркало. Мужчины тешат себя иллюзией, будто замечают в женщинах малейшие перемены, хотя в действительности реагируют исключительно на детали, льстящие их самолюбию. Однако Коленкур играл на другой ступени. Он читал людей, улавливал малейшую фальшь, лишнюю паузу, неестественно ровный тон. Следовательно, нужно оставаться собой, женщиной, к которой привык посол.

Элен вздохнула. Настала очередь Михаила Лодыгина.

Этот влюбленный мальчишка был одинаково жалок и полезен. У юных дворян страсть всегда идет рука об руку с уязвленной гордостью, особенно при наличии удобной мишени для ненависти. Лодыгин давно смотрел на нее взглядом мученика, а появление Саламандры довело юношескую желчь до кипения. Старый род, бушующая кровь, нищая спесь и жгучее чувство унижения — превосходный рецепт для вызова.

Отпала всякая нужда плести интриги. Достаточно просто позволить юнцу упиваться собственными иллюзиями о защите чести и наказании выскочки. Единственная задача Лодыгина — вытащить Григория из залы. Причем увести за собой и Толстого с Воронцовым. Вся троица должна исчезнуть именно в тот момент, когда рука француза коснется бокала.

В этом заключался ее план. Смерть посла на балу запустит жернова сыска. Кто наливал, кто стоял рядом, кто спешно покинул залу, у кого имелся мотив… В эту секунду ни Григория, ни его друзей не должно быть поблизости, она обязана это сделать.

Александр Иванович Лодыгин явился к Элен взвинченным. Лицо юноша еще пытался контролировать, но стремительный жест, которым он сорвал перчатки и швырнул их лакею, говорил о многом. Ворвавшись в комнату, гость встал в нерешительности между креслом и дверью. На светский визит это походило меньше всего. Лодыгин принес с собой заранее раскаленный гнев, видимо панически боясь расплескать его раньше времени.

Элен встретила гостя с нарочитым равнодушием. Перебирая за столом хозяйственные бумаги, она даже не соизволила подняться, только успела одарить его светской улыбкой.

— Вы сегодня рано, Александр Иванович.

— Простите мою торопливость.

Поклонившись, юноша опустился на край стула.