– Не надо! – раздался крик. Судья подскочил, будто ему в задницу воткнули вилку. И убрал руку.

Это кричала мама. Я посмотрел на нее с земли, и она сказала:

– Встанешь сам, Рид. Покажи всем, как это делается.

Я вытер лицо, кивнул.

И встал на колени.

Потом поднялся на ноги.

И вот я уже стою.

Я отряхнул штаны.

– Молодец, – похвалила мама.

И я пошел к скамейке.

До конца игры на трибунах было тихо. Никто никого не подбадривал, не вздыхал, не кричал. Мы проиграли 6: 4. После игры мы выстроились в ряд, похлопали в ладоши и сказали команде противника:

– Здорово. Отличная игра.

Потом я пошел в туалет за буфетом.

Я не знал, что мама тоже пошла туда.

Она стояла за буфетом и плакала.

Я несколько раз видел, как мама плачет, но так горько – никогда.

Она держалась рукой за стену здания, прислонила к ней голову и всхлипывала, а ее грудь ходила вверх-вниз.

Я знал, что мама плачет из-за меня.

Вдруг мне в голову пришла мысль, какой раньше никогда не было. Мысль важная, неожиданная, но правдивая. Я подумал: может, маме станет лучше, если меня вообще не будет?

И Грегу тоже.

Я ушел, пока мама меня не заметила, и пошел в лес, дальше и дальше. Через некоторое время услышал:

– Рид! Где ты, Рид?

Это меня искали. Стадион имени Трумэна – на краю города, лес подходит прямо к полю, и я даже не знал, куда шел. Знал только, что мама из-за меня плачет, и не хотел, чтобы она плакала.

Я прошел несколько миль, стемнело, стало прохладно, я сел на пенек и заснул, а потом взошло солнце и меня обнюхивала собака. И человек в желтом жилете крикнул:

– Я нашел его! Нашел!

Меня привели в полицейский участок. Мама тоже искала меня, скоро она появилась в участке и обняла меня. Я боялся, что она или Грег рассердятся, но они не рассердились, Грег даже похлопал меня по спине, а мама сказала:

– Рид, господи. Не представляю, что бы я делала, если бы потеряла тебя.

Она снова заплакала, но уже как-то по-другому.

ЭТО КОНЕЦ РАССКАЗА О ТОМ, КАК Я ИГРАЛ В «ЛОКСБУРГСКИХ БУЛЬДОГАХ»

Обо всем этом я вспомнил, сидя на заднем сиденье полицейской машины. Дэн сказал:

– Помнишь день, когда твоя мама отчитала моего отца? Это было нечто. Никто, понимаешь, никто никогда ничего такого не смел сказать моему отцу. Он несколько дней в себя прийти не мог. Так вот, я тогда ее крепко зауважал. Крутая была женщина. Смелее всякого мужика.

Полицейская рация Дэна затрещала. Голос произнес:

– Дэн, езжай к дому Карлы Лауден на трассе сто сорок. Понял?

Я почти ничего не слышал. Вспоминал все, что произошло на бейсбольном поле, почему мама плакала и грустила, а я против воли сижу в полицейской машине, которая быстро едет, это меня пугает и заставляет дрожать.

Кажется, у меня вот-вот начнется «большой припадок».

Я сделал все, чему меня учил консультант, чтобы этого не допустить. Дэн что-то говорил в рацию. Потом отключился и сказал:

– Ладно, Рид, вылезай из машины.

Я почти не слышал его, потому что заткнул пальцами уши. Я качался взад-вперед и не мог остановиться. Дэн повернулся и крикнул:

– Ты слышишь меня, придурок? Вылезай из машины.

Но я все раскачивался.

Дэн сказал:

– Ты и правда больной на всю голову, да?

Я ничего не ответил.

– Такой пришибленный, что убил собственную мать. Живо вылезай из машины.

И тут начался «большой припадок».

Все, чем я пытался его остановить, словно отключилось.

Я ударил головой в окно полицейской машины.

Еще раз.

И еще раз.

– Что ты делаешь? – кричал Дэн. – Прекрати, Рид! Прекрати! Прекрати!

Я снова ударил головой в стекло.

Лиз

От усталости я не могла уснуть. За один день я едва не угодила в тюрьму, еще глубже залезла в долги и стала сомневаться, что моя мечта сбудется. Я была на грани изнеможения. Я закрывала глаза, но продолжала бодрствовать, обдумывать случившееся и прислушиваться к каждому скрипу в моем старом арендованном доме: вдруг сюда вломился Кап или один из его дружков-байкеров, чтобы взыскать долг?

Где-то около четырех утра я задремала, проснулась в девять, и стало ясно, что шанс выспаться безвозвратно потерян. Я решила навестить отца. Возле дома нарвала букет цветов. Пусть в папиной комнате будут цветы, и если кто-то к нему зайдет, то увидит: папа не из тех, кого никто не навещает. Кто-то о нем заботится, хотя бы всего-навсего я.

Центр для престарелых в Хиллвью – не самое ужасное место, при прочих равных. Он довольно новый, в нем много медсестер, которых я вижу в городе. Его построили на участке примерно в двух милях от Локсбурга, и, хотя для более мобильных его обитателей есть трансфер до города, меня не оставляет ощущение: это место создано для того, чтобы старики не мозолили никому глаза. Я подошла к остановке шаттла и поехала в Хиллвью.

Отец сидел за столом в общей комнате. Перед ним лежала куча монет, вся мелочь, какую медсестры выгребали из своих кошельков и давали ему для изучения.

Отец улыбнулся неуверенной улыбкой, какой одаривает всех, кто приходит к нему в гости. Обычно мне хватает минуты, чтобы определить, хороший ли у него день. Иногда он бывает расстроен или неспокоен из-за тумана в мозгу, возникающего из-за болезни Паркинсона. Сегодня он выглядел бодрым, по глазам я поняла, что он меня узнал.

– Привет! – сказал он.

– Привет, папа! – сказала я и поцеловала его в щеку.

– А где твоя мама? – спросил он. – Погоди, – сказал он, не успела я ответить. Он понизил голос. – Рак. Рак груди.

– Точно. Из-за этого она и умерла.

– Помню. Весной было дело.

– В апреле. Двадцать лет назад.

– Мы любили ее.

– Господи, конечно, любили, – сказала я, и мы оба улыбнулись. Иногда наши разговоры о маме доводили нас до слез, но не в этот раз.

– Как ты, милая? – спросил он.

– Хорошо. А ты?

– Я в порядке. А ты проверялась на рак груди? Это ведь наследственное.

– Проверялась. Примерно полгода назад. В главной больнице Локсбурга проводили бесплатные обследования. Я видела там Кэлли. Медсестру. Она сказала мне: «Обязательно передай привет папе, Лиз!»

На всякий случай я ввернула свое имя. Иногда папа вдруг спрашивает, как меня зовут, это его смущает, а меня огорчает.

– Как Кэлли?

– Хорошо. Выходит замуж за парня, познакомилась с ним в Ли-Маунтин.

– Здорово.

– Папа, я тебе в комнату принесла