ежели он может быть чем-то полезен. Сашенька вдруг засобиралась к себе умыться, он же спустился вниз. На лестнице ему встретилась заусольская ключница Матрена, полюбопытствовала, не желает ли гость кофею. Ответом ей стало отрицательное мотание головой. В гостиной кое-что поменялось: по ней расхаживал Алихан в высоких сапогах, заправленных в них белых панталонах и синем камзоле. Вместе с восточным нарядом он утратил часть своего шика и будто подурнел: глаза смотрели тускло, недостаточная шея совсем потерялась в высоком вороте, сев прямиком на плечи, голова превратилась в круглый арбуз, и лицо стало плоским, невыразительным. Определенно, европейское платье не красило джигита. Молодые люди обменялись приветствием, но после не сыскали здоровой светской темы для беседы и не желали мусолить больную. Алихан застыл у окна, ждал приказа; Флоренций переминался у стены, не решаясь присесть, подошел к пианино, зачем-то провел пальцем по крышке, словно проверял, хорошо ли вытерта на ней пыль. Заметив удивленный взгляд невольного компаньона, он быстро открыл инструмент, нажал наугад две клавиши и сразу захлопнул. Все это выглядело ужасно нелепо и непростительно. Запоздало придумалось, что лучше бы выпросить чашку кофею, с ней проще прикрыть неудачное выражение лица, однако он уже успел отказаться.

Тут вошел Семен Севериныч:

– Ну что, тронем, а?

– Как прикажете, – по-военному проговорил Алихан.

Из дверей выглянула Саша, обвела печальным взглядом папеньку, Флоренция. Они догадались, что барышня желала напроситься с ними, но не смела. В грусти ее красота расцвела особенно – по-княжески. Такая неприступная, нездешняя, просто бери и помещай в книжку про Джиневру и Ланселота.

Все вместе они вышли наружу, перед крыльцом топтались оседланный елизаровский скакун Бойкий и беломраморная Снежить. Еще двое-трое мужиков вели под уздцы своих коней, собираясь сопроводить хозяина.

– По седлам! – скомандовал Елизаров.

Кобыла Флоренция радостно заржала, когда он взялся за луку и походя потрепал ее по холке, Бойкий затрепетал ноздрями в предчувствии огневой скачки, мужичьи лошадки довольно захрапели. Тут приметилось, что Семен Севериныч спал с лица, почернел – не приведи Господь, приключится удар.

Все уже сидели в седлах, и Елизаров-старший даже направил Бойкого к воротам, как с той стороны, из-за ограды, послышались топот и скрип. Через минуту в воротах показалась морда запряженного в тарантас мерина, на передке экипажа восседал пышноусый и сдобненький Кирилл Потапыч Шуляпин.

– Доброго вам утречка, Семен Севериныч, Флоренций Аникеич, сударь мой Алихан, прошу простить, не знаю, как величать по батюшке. Надеюсь, господа, в свете неблагоприятных обстоятельств вы сподобитесь отложить прогулку? – Он обращался исключительно к помещику и не просил, а требовал, хотя лицо оставалось приветливым, с простецкой хитрецой. С первой встречи Флоренций окрестил Кирилла Потапыча добродушным домовым, таковым тот и явился этим утром во двор Заусольского.

– Мы не на прогулку, – буркнул Елизаров. – Паче у вас имеются какие новости?

– Да уж достанет нам новостей, тьфу-ты ну-ты, более того, без надобности, – разочарованно протянул Шуляпин и без приглашения сошел с тарантаса наземь. – Ну, ведите в дом.

Слова его снова прозвучали повелением, ослушаться коего никто не посмел. Все обратно спешились, барин с Алиханом и Флоренцием вернулись в гостиную, мужики остались мяться перед крыльцом. Солнце все так же свирепствовало в комнате с незадернутыми портьерами, грозило вызолотить и крашеные подсвечники на каминной полке, и фарфор в буфете. Александра при звуке шагов ушла к себе, так что на софах расселись четверо мужчин.

– Матрена Саввишна, подай-ка кофею, – распорядился хозяин в сторону двери, и там сразу зашуршали юбки.

– Ну, судари мои, где изволите прятать Антона Семеныча? Вызволяйте, у меня к нему серьезный спрос. Никаким отговоркам я не внемлю, потому как вдовица Устинья вечор шагала из монастыря и видала, как покойная барышня направлялась мимо церковки на погост, побродила там, а после тихом-тихом пробралась к околице, да и шасть наружу. Другая же баба углядела в то самое время вашу, сударь мой, бричку с нахлобученным верхом. Ее спутать трудно, дескать, ваши знаменитые лошадки везли. На передке правил барчук в военном платье, не иначе как Антон Семеныч.

– Вряд ли Алевтина Васильна села бы… Неуместно ей… – подал голос Алихан.

– И то правда, однако позднее ее никто не приметил. Мимо прихожан не проследовала – значит, уехала.

– Да рад был бы прятать сына, а? – буркнул Семен Севериныч.

– Послушайте, судари мои, – гнул свое капитан-исправник. – Кабы барышня осталась жива и здорова, нам сейчас пристало бы многословить про приличия и прочая-прочая. Однако про убиенное тело, тьфу-ты ну-ты, разговор совсем иной. Ей уже честиться ни к чему, и никто ее замуж по-всякому не возьмет. Теперь только начистоту.

Он смотрел исключительно на Листратова, почему-то ожидая реплики именно от него.

– Кирилл Потапыч, а где пребывает тело покойной Алевтины Васильны? Дозволено ли будет лицезреть? – невпопад спросил Флоренций, потому что следовало уводить разговор в сторону, а другого ничего не придумалось.

– Ишь, опять зарисовать хотите? – усмехнулся Шуляпин.

– Ни в коей мере. Увольте, я уже оного нарисовался на три года вперед. Дело в том, что у меня одно орудие – глаз. Ему и доверяю, на него и полагаюсь.

– Не смею сомневаться… Кстати, какими судьбами вас принесло?

– Утром пожаловал гонец от Семена Севериныча, справлялся об Антоне Семеныче. Зинаида Евграфовна затревожилась и отправила меня разузнать.

– Добро. – Кирилл Потапыч пригладил левый ус, а правый оставил распушенным. Его глаза сузились и будто похолодели. – А где вы изволили пребывать вчера после полудня, сударь мой?

– Я? – удивился Флоренций. – В усадьбе. Готовил рисовальные угольки.

Он вспомнил наполненный мирными хлопотами вчерашний день, костерок под треногой, аккуратно разложенные в песке веточки, встречу с Нежданой, ее слова – загадки из языческого камланья. Все это стремительно отодвинулось за кулисы, на сцене же вовсю разворачивалось опасное представление.

– А вы, господин Алихан? – Шуляпин решил без экивоков манкировать отчеством.

– Что? Где я был? Зачем вам знать? – оскалился тот.

– Затем что я в здешних местах полицейская власть, тьфу-ты ну-ты, а по соседству погибла барышня. Так что извольте отвечать.

– Простите, но нет.

– Что?

– Не буду говорить. – Алихан предерзко отвернулся к картине с ужасающей лошадью.

В этот момент в гостиную зашла белокосая девка с прозрачными голубенькими глазами, конопатая и курносая, в повязанном под подбородком ситцевом платочке. Она несла в руках поднос с сахарницей, молочником и чашечками. Едва поставив на краешек стола, убежала вприпрыжку. За ней пожаловала дородная Матрена с кофейником. На ее лице читалась досада, нос покраснел, глаза смотрели сурово. Пока она разливала кофей, белобрысенькая снова прибежала к господам и поставила на стол легкую корзинку с ватрушками, вазочку с засахаренными фруктами и леденцами.