голосе Аси звучала не только решимость, но и гложущая потребность прикоснуться к прошлому. Эта квартира была последним островком счастья с папой и маленьким Витей. До того дня, когда папино сердце остановилось в той самой гостиной..

Мама вздохнула, зная, спорить бесполезно. — Будь осторожна. И езжай только на такси.

* * *

Знакомый дом встретил ее гудением трамваев и запахом лип. Подъезд выглядел потрепанным, краска облупилась местами, пол потерт. Ключ от почтового ящика, хранимый как реликвия, все еще подходил. Внутри — свалка рекламы и квитанций на имя прежней хозяйки. Ничего своего.

Подъем по лестнице (лифт снова не работал, надо будет обратиться в обслуживающие компанию) дался тяжело: живот тянул, сердце колотилось о ребра. Дверь в их прежнюю квартиру была та же, только выкрашена в безликий бежевый. Ася достала ключ, недавно подаренный Гордеем. Замок щелкнул. Дверь открылась.

Запах ударил первым. Тяжелый, устоявшийся дух кошачьей мочи, смешанный с ароматом дешевого кошачьего корма и пыли. Не смердящий, но въевшийся, неприятный. Ася поморщилась, замеряя на пороге. Сердце упало. Сквозь грязноватые, некогда светлые шторы лился тусклый свет. Было не убого, но… чужо и неуютно. В гостиной стоял дешевый пластиковый стол и пара стульев. Паркет, по которому она катала машинки с Витей, был покрыт слоем пыли и испещрен глубокими царапинами — явно кошачьими когтями. На обоях — смутные желтоватые разводы на уровне рук и выцветшие прямоугольники там, где висели их фото и папины картины. Воздух был спертым, пахло немытым углом.

Ася медленно вошла в гостиную. Вот тут стоял папин диван. Она закрыла глаза, увидев его: улыбающегося, с книгой. Потом — крик мамы, вой сирены. Резко открыла глаза. Пустота. И эти вездесущие царапины на полу — как шрамы на лице дома.

Кухня была еще печальнее. Старая плита и раковина, оставшиеся от бабушки. На них — жирный налет, брызги засохшей еды. В углу раковины — известковая корка. На подоконнике — пустая банка из-под тушенки, служившая, видимо, миской, и засохший стебель в горшке.

Ни следа ремонта или внимания, оставили как есть. Словно склад или временное пристанище, которое так и не понадобилось.

Мысль о том, что он купил ее прошлое и оставил его в таком виде, кольнула остро. Ася прислонилась к косяку, накатила волна тоски. Не за папой — его не вернуть. За уютом? За ощущением дома, которого здесь больше не было? За иллюзией, что

Гордей сохранил это место для нее, как святыню? Здесь пахло чужим бытом, безалаберностью и равнодушием.

И в этой гнетущей атмосфере забытой съемной квартиры, пропитанной чужими запахами, оглушительно зазвонил телефон. Ася вздрогнула так, что сердце провалилось, едва не выронив аппарат. Незнакомый номер? Нет. На экране — имя, от которого похолодела кровь: ГОРДЕЙ. Пальцы задрожали. Взять? Отклонить? Он знает?! Невозможно! Жутчайшее совпадение.

Звонок не стихал, настойчиво рвал тишину, эхом отражаясь в пустых, неуютных комнатах. Ася судорожно глотнула воздух, пытаясь совладать с дрожью. Нажала кнопку. Поднесла к уху. Молчала. В трубке — сбивчивое дыхание, затем голос, глухой, напряженный, лишенный привычной стальной опоры:

— Ася?!ю Где ты?! Почему ты ушла не дождавшись! — В его голосе — не тревога, а настоящая, срывающаяся паника. — Отзовись! Ради всего святого! С тобой все в порядке? Ася?! ГОВОРИ!

Она стояла посреди чужой неустроенности, среди следов кошачьих когтей и въевшегося запаха, в месте, где когда-то билось сердце ее семьи, и слушала голос человека, бывшего одновременно ее главной угрозой и… сейчас звучавшего так, будто он на краю пропасти. Из-за нее. Что сказать? Правду? Молчать? Ком сдавил горло. Но игнорировать этот вопль отчаяния было уже выше сил.

Глава 30

Шаги на лестнице были быстрыми, тяжелыми. Не гулкий топот по бетону, а сдавленный, как будто человек нес неподъемную ношу. Дверь открылась без стука. Гордей. Он выглядел… изможденным. Не просто уставшим, а выжатым. Дорогой костюм был безупречен, но лицо — серое, под глазами синеватые тени, глубокие морщины у рта. Он пах… больницей. Слабый, но отчетливый запах антисептика, чуждый этой пыльной запущенности. Он был у Аделии. Мысль ударила Асю, острая и горькая. Он вошел, закрыл дверь и прислонился к ней, будто не в силах держаться на ногах. Его взгляд скользнул по желтоватым разводам на обоях, по пустой банке из-под тушенки, торчавшей с кухонного подоконника, и замер на ней. В его глазах не было вчерашнего отвращения к «свинарнику». Была пустота. И глубокая, всепоглощающая усталость.

— Ты приехала сюда, — произнес он хрипло. Не вопрос. Констатация. Голос был лишен привычной силы, звучал приглушенно, как в больничной палате.

— Мы должны поговорить, — сказала Ася тихо. Ее голос прозвучал удивительно ровно в этой пыльной тишине. — Не по телефону.

Он кивнул, почти незаметно. Оттолкнулся от двери и медленно прошел в центр комнаты, в луч пыльного солнечного света. Его фигура казалась чужой и неуместной среди следов чужого небрежного быта.

— Аделия… — начал он, глядя куда-то мимо нее, в пыльное окно. — Ей… немного лучше. Кровотечение остановили. Гормоны… колят.

Ася молчала. Ждала. Знала, что это не главное. Просто фон для их настоящего разговора.

— Гордей, — она назвала его имя, заставив встретить ее взгляд. В ее глазах не было обвинения. Только усталая, кристальная ясность. — Аделия всегда будет между нами. Всегда. Она не успокоится. Никогда. Эта боль, эта… одержимость… — Ася слегка сжала кулаки, глядя на глубокую царапину на паркете у своих ног. — Она разрушит все. Уже разрушает. Ты видел ее в больнице. Ты знаешь. Мы не можем просто так вернуться к прежнему. Нам нужна пауза. Настоящая. Чтобы… чтобы все улеглось. Чтобы ты разобрался. С Инессой. С угрозами. С… этим. — Она махнула рукой в сторону невидимой больницы, в сторону Аделии. Он смотрел на нее. Его лицо было каменным, но в глазах бушевало что-то невысказанное, мучительное. — Я… согласен, — выдавил он. Слова давались с трудом, как будто рвали горло. — Пауза. Ты права. Но… — Он сделал шаг к ней, его рука непроизвольно потянулась, но замерла в воздухе. — Я не могу… просто отпустить. Понимаешь? Не могу. Ася не отстранилась. Она смотрела ему прямо в глаза, видя не любовь, а страх. Древний, парализующий страх. — Я понимаю, — сказала она тихо. — Ты боишься не отпустить меня. Ты боишься отпустить из-за отца.

Он вздрогнул, словно ее слова были ударом током. Каменная маска треснула, обнажив растерянность и… панику. — При чем тут… — начал он автоматически, но она перебила, спокойно и неумолимо.

— При том, Гордей. При том. Тебе придется ему рассказать. Объяснить. Почему твоя беременная