— Есть у нас один отдел, так сказать, — начал Борис Петрович, не оборачиваясь, его голос привычно пробивался сквозь производственный грохот. — Из пяти станков, отдельная линия. Станки там хоть и староваты, но надёжны.

Я молча слушал, пытаясь уловить суть его довольно странного поведения.

— В принципе, под стать своим «рулевым», — он наконец остановился, кивнув в сторону отгороженного угла цеха. Там, в полумраке, освещённые лишь несколькими лампами и довольно скупым светом из зарешеченного окна под потолком, стояли пять массивных, коренастых токарных станков. Возле них, не суетясь, двигались фигуры в таких же робах, но с каким-то особым достоинством, что ли.

— Я вас не понял, Борис Петрович, — честно признался я, — к чему такая прелюдия?

— Да увидишь сейчас. Бригада у них там: стажа рабочего на пятерых больше, чем этому заводу лет. Все ударники, мастера, ветераны, что тут сказать. Надо бы их «машины» проверить, почистить, подтянуть. Они со своими талантами и на полуживом конфетку сделают, но так ведь не дело. Запас прочности тоже не бесконечен. — Он обернулся ко мне, и в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то вроде просьбы. — Но учти, Алексей. Мужики там старой закалки. В общении… сложные. Ты поаккуратнее с ними. Их все местные инженеры обходят стороной, им дипломы не важны. Ценят только руки, но в комплекте с головой, чтобы эти руки слушались.

Я кивнул, про себя отметив: «Знакомая ситуация, плавали. Ну, пойду на ровесников посмотрю.»

Борис Петрович двинулся дальше, прямо к крупному рабочему, седому, как лунь, мужчине, который, прислонившись к станине самого большого станка, неспешно раскуривал короткую, почерневшую от времени и табака трубку. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд из-под нависших бровей был ясным, острым и невероятно уставшим, той самой усталостью, что копится не днями, а десятилетиями.

— Кузьмич, — позвал Борис Петрович, и в его голосе прозвучало уважение, которое здесь не подделаешь. — Отвлекись на минуту.

Старый мастер медленно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий, оторвался от станка и повернулся к нам. Дым от трубки кольцами плавал в маслянистом воздухе.

— Алексей, это Игнат Кузьмич. Наш заводской староста. Человек слова. И дела. — Борис Петрович слегка подтолкнул меня вперёд. — Кузьмич, это наш новый умник, Алексей Данилов. Руки золотые, голова варит. Думаю, с твоими «старичками» он справится.

Кузьмич не ответил. Он медленно, будто изучая бракованную заготовку, обвёл меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Взгляд тот был и безразличным, и оценивающим одновременно. Потом, не меняясь в лице, он протянул свою ладонь, широкую, покрытую мозолями и старыми шрамами, будто вылитую из бронзы. Я принял рукопожатие, не пытаясь давить в ответ, но и не позволяя своей руке остаться безвольной тряпкой. Мы помолчали секунду, глядя друг другу в глаза. В его серых, как зимнее небо, глазах я не увидел ни любопытства, ни вражды, лишь обычную, выработанную с годами осторожность.

— Здравствуйте, Игнат Кузьмич, — сказал я первым, приветственно кивнув. — Алексей Данилов. Давайте посмотрю ваших ветеранов, подлатаю, что нужно. Будут как новенькие.

Кузьмич наконец оторвал трубку ото рта, выпустил струйку дыма прямо перед собой и хрипло, без интонации, произнёс:

— Ну а зачем как новенький? Я вот и сам не старенький.

Вокруг, будто по сигналу, затихли остальные рабочие, двое помоложе и столько же в возрасте Кузьмича. Они не подходили ближе, но их внимание было полностью сосредоточено на нас.

«Публика собралась», — подумал я. — «Значит, нужно не просто починить, сначала нужно пройти испытание».

Уголок моего рта дрогнул в небольшой полуулыбке.

— В том-то и дело, что вы не старенький, — парировал я. — А станок он ведь не человек. У него ресурс есть. Его можно щадить, а можно выжимать до последней стружки. Но даже если и пользовать его аккуратно, всё одно следить надо, тогда и прослужит ещё лет этак, — я посмотрел по сторонам, чтобы вывести максимально приемлемое число, — ну, двадцать.

— Слова-то ты знаешь, парень. И говоришь вроде бойко. — Кузьмич прищурился. — А как с руками дела обстоят?

Вот он, ключевой момент. Теория против практики, старое против нового. С моим сегодняшним возрастом таким динозаврам всё доказывать надо. Нужно предложить ставку, которую он не сможет проигнорировать.

— Давайте на спор, Игнат Кузьмич, — сказал я погромче, чтобы слышали все в этом углу. — Один станок. Ваш, самый заслуженный. Я его проверю, настрою, что нужно подлатаю. Если не станет работать лучше, чем до моих рук, то я… — Я сделал паузу, оглядев их серьёзные, но уже крайне заинтересованные лица. — Ну, даже не знаю. Я вас всех тогда угощаю. Где, сами скажете.

Сразу послышался оживлённый гул, кто-то хмыкнул: «Есть тут рядом подвальчик один…»

— А если выйдет у меня? — я повернулся прямо к старосте.

— Поверь, не обидим, — перебил один из пожилых рабочих, коренастый, с кулаками, больше напоминающими кузнечные молоты. — Угостим не хуже.

Кузьмич снова затянулся, выпустил дым, медленно кивнул.

— Попытка не пытка. Вон мой станок, в самом углу. Дуней зовут, с неё и начнём. Только смотри… — Он вдруг наклонился чуть ближе, и его низкий голос прозвучал так, что услышал только я. — Мы люди простые. Ежели сломаешь чего, спросим по-простому, по-рабочему.

Он ещё секунду смотрел на меня, затем отступил, махнув рукой в сторону своей «Дуни»: древнего, мощного агрегата, на котором, кажется, точили ещё первые болванки. Просто, самые первые.

Я уже было развернулся, чтобы идти наконец работать, когда его голос, догнал меня снова.

— Алексей! — Я обернулся. Кузьмич стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то поверх моей головы, будто разговаривал с призраком в этом дыму. — Слыхал я, ты Мальцева обойти умудрился, это похвально. Он давно тут как собака на сене сидит, гад ползучий. Только смотри, парень, — его взгляд наконец опустился на меня, и теперь в его глазах читалось участие. — Змей придавленный поопасней шипящего. Помни об этом.

Он больше ничего не добавил, просто повернулся спиной, поднёс трубку ко рту и слился с тенью своего станка, будто стал его частью, ещё одной деталью в этом большом громыхающем механизме.

«Змей», — Эта мысль гулко отозвалась в пустоте внутри меня.

А он был прав, Мальцев не сдался, затаился. И Кузьмич, этот седой дуб, почуял это, и не преминул предупредить. Я кивнул про себя: «Предупреждение принято, а теперь к работе. Будем доказывать делом, ключами, щупами и смазкой. И, может быть, чуть-чуть, только чуть-чуть, тем, что нельзя было назвать фокусом. Скорее 'очень проникновенным» взглядом и руками, которые чувствовали металл совсем как живую плоть.

Я подошёл к станку, и положил руку