Никто, я надеюсь, не будет спорить, что подробный и точный план города нам просто необходим в своей работе. Но сей документ почему-то считается недопустимым для широкого распространения. И для неширокого — тоже. Во всяком случае, у нас его нет. В какие только тяжкие мы не пускаемся, чтобы завладеть чем-то хотя бы отдалённо похожим на то, что я видел сейчас.

В нашей практике происходит так: участковые просто рисуют свой участок от руки. Но весь-то город не отрисуешь! Поэтому нам приходится довольствоваться какими-то ужасными копиями с копий неизвестного происхождения, на которых уже ни черта не разобрать. Время от времени в райотделе появлялись старанием кого-то из руководителей склеенные из множества листов блёклые планы города. На стыках этих листов рисунок не совпадал, а часто и просто не различался, но это было хоть что-то. Лично у меня под стеклом на столе лежал фотоснимок фрагмента подобного плана с моей территорией. Он лежал там не для того, чтобы помогать мне в работе, а чтобы лежать, потому что так надо, и пользы никакой не приносил.

Пантелеев перехватил мой алчный взгляд и виновато развёл руками — не могу, извини, ни подарить, ни отрезать кусочек, ни позволить перевести через стекло.

— Так вот, Алексей, мы к вам не с пустыми руками. Перед приходом сюда нам удалось установить место жительства гражданина Комарова. — Он ткнул пальцем в улицу Вокзальную, то есть, теперь уже Комсомольскую. — Это ведь ваша зона обслуживания?

Территория была не моя, о чём я немедленно проинформировал товарища своей недоумевающей физиономией.

— Ну это ничего, — тут же выкрутился Пантелеев. — Тем более, раз уж мы с вами практически приступили к работе… И вы знаете, Алексей Максимович очень рекомендовал мне именно вас, как отличного сыщика с удивительным внутренним чутьём…

И Василий Алексеевич заговорщически подмигнул мне:

— Так поработаем?

Не дожидаясь моего согласия, да оно и не требовалось, Пантелеев изложил суть дела. Он доверительно, особенно нажимая на это слово, сообщил, что Комаров их интересует, но об этом — молчок (палец у губ). Сказать причину он, понятное дело, не может. И вот было бы хорошо, если бы милиция провела проверку по месту жительства. Скажем, участковый зашёл, (вы ведь можете под участкового закосить?) проверил паспортный режим, поинтересовался проживающими, кто из них где, в общем, обычные дела. Зайдите в другие квартиры на площадке, разбавьте интерес, так сказать. Но самое главное — оцените реакцию проживающих, особенно супруги.

Я проявил полное понимание ситуации, собственную лояльность к старшим товарищам по оружию и готовность выполнить всё необходимое, только… товарищ Пантелеев должен понимать, что я и до этого без дела не сидел. Бумаг на руках много, да и отвлечение на учёбу сыграло свою роль. Сроки горят по половине имеющихся материалов. Опять же оперативный план… Я не стал расшифровывать сказанное, но Василий Алексеевич согласно покивал головой — да-да, конечно, понимаю.

— Так что в порядке очереди, — завершил я свой спич.

Василий Алексеевич огорчился до крайности и хотел уже идти к начальству, чтобы меня освободили от лишней обузы, но как-то нерешительно и в конце концов остался на месте. Да и я ему сказал, что такой шаг лишь вызовет у сотрудников дополнительный интерес, а чем это там Воронцов опять занимается?

Услышав в моей речи слово «опять» Пантелеев взглянул на меня с интересом, но никакого вопроса не задал. А я велел себе внимательней следить за собственной речью. Сошлись на том, что по месту жительства я Комарова сегодня вечерком всё-таки проверю. А дальше видно будет.

Когда деловая часть закончилась, мы ещё немного поболтали на безопасные темы, что, вероятно, по мнению моего собеседника, было призвано укрепить наше неформальное дружеское взаимодействие. Потом Пантелеев как бы вскользь поинтересовался некоторыми личностями из числа прошлых сидельцев. Кого-то я знал, кого-то — нет. А моему собеседнику эти уголовники должны быть вообще «до лампочки». Но дальше я услышал такой вопрос:

— А помните, Алексей, этого японца, как его…Он ещё на вашем участке жил. — Пантелеев очень старательно изображал провал в памяти. — Якамото… Такамото… Кадзуто…Вот, как его? Крутится на языке. Да я же ваши рапорта читал.

Я даже поверил поначалу.

— Накамото Такаси! Конечно помню.

Я действительно хорошо помнил этого непутёвого японского коммуниста, который каким уж там одному ему известным образом очаровался жизнью в СССР, выучил язык, приехал в Череповец, женился и устроился на работу на металлургический завод. И вот теперь пьяница — жена бьёт его смертным боем и всячески унижает, а он, бедный, не знает, как избавиться от такой напасти, пишет заявления в милицию (кстати, каллиграфически и без ошибок), а милиция никак не может ему помочь.

Это был, пожалуй, единственный японец в нашем северо-западном промышленном городе без особых достопримечательностей (для японца, по крайней мере). Как его занесло именно сюда?

Понятно, что все иностранцы, тем более не из стран Варшавского Договора, были у нас «на карандаше». А уж у комитетчиков — тем более. Тогда почему товарищ Пантелеев так старательно изображает амнезию? Весьма странно. Давай-ка я расскажу ему чего-нибудь.

— Помню первую встречу с его женой, — начал я. — Пришёл разбираться по заявлению этого японца. Жена, Сонькой её, как сейчас помню, зовут, дома и опять подшофе. Беру с неё объяснение, понимаю, что с поддатых показания записывать не полагается, да когда ж я её ещё трезвой застану? А она такое лепит, что на бумагу переносить неловко. Да, говорит, вмазала я ему. А что он, как нерусский? Давай, предлагаю, выпьем после работы по-человечески, а потом и ещё чем-нибудь позанимаемся. А он ни в какую, точно — нерусский. Я тогда Гришку позвала, грузчика из нашего магазина. Он, стало быть, грузчик, а я уборщица. Выпили, как полагается, и в другую комнату пошли, чтобы, значит, продолжение устроить. Гришка ещё только прицеливаться начал, а этот малохольный заскакивает к нам, белый весь, аж трясётся. Банзай, кричит. А я ему — что, опоздал? Занимай очередь. Он опять — банзай! А я ему — сам банзай отседова