хочется согласиться. Хорошо, что мы не в Средневековье. Орден Святой инквизиции устроил бы на меня охоту за одни только зеленые глаза, я уж молчу обо всех этих странностях, начиная с… когда это началось?

Кажется, с напутствия Ярцевой, но по факту – гораздо раньше. С масляного следа на газете в том месте, где напечатали ее объявление? С подножки лучшей подруги, вытолкнувшей меня с неправильного пути? С предложения Глеба, увидевшего меня в клубе, попробовать себя в танцах? Или с появления на свет, когда я попросилась немного раньше срока? Когда в больнице выяснилось, что у плода двойное обвитие. За день до того, как дороги замело так, что добраться из деревни в поселок не могли еще трое суток.

Холодный, не спрашивая меня, сворачивает к авто-кафе и делает заказ на двоих. Мы с аппетитом уплетаем все, до последней крошки, но уезжать он не торопится.

– Раз уж ты сегодня все-таки работаешь, – говорит он, подумав, – как насчет того, чтобы провести день в тачке?

– А ужин будет? – хмыкаю я.

– Зависит от того, как быстро Мария соберет вещи.

– По рукам, – принимаю я и начинаю дремать еще в дороге, а потом так крепко засыпаю, что не замечаю, как мы останавливаемся.

– Все пропустишь, – толкнув меня, негромко говорит Холодный.

Я с трудом разлепляю глаза, тру их и фокусируюсь на стоящем в десятке метров от нас фургоне, в который рабочие носят коробки. Рядом с открытыми распашными дверьми стоит Мальцев и как коршун следит за сохранностью вещей невесты, а вот ее самой не видно.

– Как интересно, – зевнув, иронизирую я.

– А что мне, одному тухлить? – через зевоту осведомляется Холодный.

– Сколько времени? – бормочу я и достаю из кармана телефон. Убеждаюсь, что спала я от силы минут сорок и озвучиваю единственную мысль: – Не сборы, а эвакуация какая-то.

– Именно, – поддерживает Холодный.

Я стряхиваю с себя сонное оцепенение и уже с большим интересом наблюдаю за погрузкой. Минут через десять фургон отъезжает, а на улицу выходит Мария с женщиной.

– Мать, – коротко поясняет Холодный. – Вера Сергеевна.

Третьякова то и дело вытирает глаза, неотступно следуя за дочерью, а вот Мария, напротив, держится довольно отстраненно. Но на прощание они все же обнимаются. Мария передает котенка Мальцеву, и Третьякова крепко прижимает дочь к себе. Маша при этом едва опускает ладони на ее спину и терпеливо ждет, когда ее отпустят. Потом, взмахнув на прощание рукой, Маша садится в салон и смотрит прямо перед собой до тех пор, пока Мальцев не устраивается за рулем.

– Очень подозрительно… – хитро сощурившись, говорю я.

– Пойдем, – дождавшись, когда жених и невеста уедут, командует Холодный.

Несчастную мать мы обнаруживаем на лавке у подъезда. Она горько плачет, не обращая на нас никакого внимания, а я вдруг понимаю. Картинка складывается. И от этого становится так горько, что я произношу вслух:

– Благими намерениями…

Холодный поворачивает ко мне голову и согласно кивает, а Вера Сергеевна вскидывает голову и с ужасом смотрит то на меня, то на моего шефа.

– Кто вы? – скрипуче спрашивает она.

– Детектив, – произносит Холодный. – И помощница.

– Спасибо вам, – скупо произносит она и поднимается с лавки. – Муж же расплатился?

– Да, – скупо произносит Холодный, а она кивает и делает шаг в сторону подъезда. – Вы хотели как лучше, – говорит он ей в спину. – Вы не могли предугадать.

– Не понимаю, о чем вы, – обернувшись, нервно выпаливает она. – Мне пора, извините.

– Я о том, что именно вы были заказчиком похищения, – говорит Холодный.

– Не говорите ерунды! – повысив голос, истерит Вера Сергеевна.

– От вашего рассказа зависит, передам ли я эту информацию в следственный, – оповещает Холодный. – Как бы то ни было, дочь любит вас. Не хочется добавлять ей переживаний вашим арестом.

– Вы несете чушь! – дерзко отвечает Вера Сергеевна.

– Я понял, следственного вы не боитесь, – спокойно заключает Холодный. – Считаете, раз уж Обухов мертв, доказательств они не найдут. Но громче доказательств в вашем случае мотив. И что, если я, скажем, озвучу его вашему мужу.

– Не смейте! – взвизгивает она и опасливо смотрит по сторонам. – Прошу вас, не надо. Он… он…

– Давайте лучше поговорим о вас, – миролюбиво предлагает Холодный, и женщина обреченно кивает и идет открывать дверь в подъезд.

На лифте, в абсолютном молчании мы поднимаемся на седьмой этаж и проходим в квартиру, по которой, кажется, прошелся смерч.

– Мария не сказала вам, что приняла ухаживания Александра, не так ли? – спрашивает Холодный, закрыв входную дверь.

– Я думала, моя девочка страдает, – плаксиво произносит Вера Сергеевна. – Ее отец, он… очень жесткий человек. А Маша мягкая, в меня. Нежная, цветочек мой… – Она всхлипывает и едва вновь не срывается в рыдания. – Да, я сделала это. Хотела, чтобы она пропустила свадьбу. Александр бы оскорбился и перестал настаивать. Я заплатила Обухову большие деньги, чтобы он увез ее. Он же ее водитель, что сложного? Я сняла хороший дом вдали от города, почему он не повез ее туда? Почему не сдержал слова?

– Потому что далеко, – скупо говорит Холодный. – Это не вписывалось в его план.

– И что теперь? Меня посадят? Я пыталась уберечь дочь! Я всего лишь хотела, чтобы она была счастлива! С тем, кого выберет сама. С молодым, с ровесником, понимаете?

– Понимаю, – негромко отвечает Холодный. – Как никто, Вера Сергеевна. Мария все знает, да?

– Он сказал ей, я попросила. Чтобы не боялась, просто выждала нужное время и все. Сволочи! – кричит она, а ее лицо уродует маска скорби и гнева. – Во всем виноваты эти сволочи!

Холодный отворачивается от нее, а я выбегаю на площадку.

Не могу. Не могу находиться с ней в одном помещении. Маша простит ее со временем, я уверена. Но она себя – никогда. И делить с ней этот груз – не моя задача.

– Порядок? – спрашивает Холодный, выйдя через несколько секунд после меня.

– Мне же не нужно было… – неуклюже объясняюсь я.

– Нет. Абстрагироваться – самое правильное.

Он вызывает лифт, а когда мы проходим в кабину, я спрашиваю:

– Ты не расскажешь это своему