почивать. Появление на улице требовало объяснения: человек либо следует по своим нуждам, либо занят делом, а не имитирует его. Тот же лавочник в тридцати шагах слева: стоит, натирает до блеска одно и то же пятно на стекле, то и дело косясь в мою сторону, при этом делая вид, что скоблит пятно пальцем и смотрит на него под другим углом. Глаз его я чувствовал кожей.

Второй «филёр» засел в окне третьего этажа гостиницы. Окно настежь, свет не горит, а сам он — по пояс голый. Делает вид, что попыхивает трубкой, да только ни огонька, ни сизого дымка. И затягивается он как-то по-неумелому. Явно приставили человека несведущего в курении, лишь бы имитировал действо и нес дозор.

Верно, моя физиономия давно уже на учете, и чины сыскной полиции работали на опережение. Этому горе-лавочнику нет резона тащиться следом — он лишь отметит в донесении, что я вошел в магазин и позже, выйдя из него, раскурил трубку. Другой агент зафиксирует, как я вышел из машины без Жана и в какую сторону направился. Третий — подтвердит мою с французом разлуку и укажет, что граф Рокур отправился в гостиницу один, а я подошел чуть позже. Таким нехитрым манером, расставив людей по узловым точкам, они вели нас по всему городу, не привлекая внимания назойливым «хвостом». Способ старый, но верный, позволяющий держать объект в поле зрения, не открываясь.

Оставалось лишь смириться с тем, что всевидящее око Кемпейтай не упустит меня из виду. Я знал куда больше, чем полагалось простому «военнопленному», поддерживал подозрительные отношения с французами, а теперь еще — тайные встречи с русской дворянкой. Пусть Мария Игоревна лишь гимназистка, но в глазах японской охранки она — идеальный связной. Будь я на месте их контрразведчиков, уже давно бы взял себя в плотный оборот.

Рано или поздно они бы подошли ко мне сами, но я решил сыграть на опережение. Неспешно попыхивая трубкой, я направился к лавочнику, что все еще усердно натирал стекло. Стоило мне приблизиться, как он моментально отпрянул от витрины, бросил тряпку в ведро и принялся с нескрываемым рвением осматривать свою работу.

— Уважаемый, — негромко позвал я, едва заметно усмехнувшись. — Не будете ли столь любезны подсказать, как мне связаться с жандармским управлением? Да не с патрульными, а с чинами повыше. Есть ли у них установленные часы для приема просителей?

Лавочник замер, в глазах его мелькнуло неподдельное удивление, которое он, впрочем, тут же постарался спрятать за маской услужливости. Вышло, надо признать, весьма неискусно.

— Господин… боюсь, не возьму в толк, зачем вам искать встречи с начальством? Ежели у вас что стряслось, так любой постовой или патрульный примет заявление, — он на мгновение замялся, оглядывая мой мундир. — Вы человек заслуженный, орден Восходящего солнца на груди носите — ваше дело рассмотрят в лучшем виде.

Я лишь скупо улыбнулся, пригнувшись, будто собирался поведать тайну, не предназначенную для ушей простого обывателя.

— Боюсь, мой вопрос не для ушей постовых. Будьте добры, передайте, если имеете такую возможность: господин Гриневич ищет аудиенции у господ из жандармерии.

Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.

У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили — я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем — постельные принадлежности. Из мебели — лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.

Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам — благодать: словно по скошенной траве ступаешь.

Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты — ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу — если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.

Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук — сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один — в форме офицера Кэмпэйтай, второй — в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски — безликие, фарфорово-белые — пугали куда больше, чем любая мимика.

— Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, — спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки — ни пятнышка, ни изъяна. Одежда — слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.

— Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, — я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.

— Вы весьма проницательны, — отозвался офицер, застывший у двери.

Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое — на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.

— Чем долее я пребываю в Японии, тем призрачнее становятся мои упования на возвращение. В глазах родного Отечества я — клятвопреступник, поступивший на службу к неприятелю после того, как волею судеб оказался в плену. Путь в Россию для меня заказан, да и, положа