подделала документы. Они, однозначно, проиграют, но тянут время, зачем?

— Но они поверили, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

— Рихард, что мы будем делать?

Он посмотрел на меня, и в его глазах, помимо ярости, я увидела ту самую решимость, которая заставила его пойти в логово к Энзо.

— Это только продлит процесс, они ничего не докажут. Такое проверять, но нужно время.

В этот момент из зала заседаний вышел Энзо в сопровождении Сильвии и адвоката. Увидев нас, он замедлил шаг, и на его лице расплылась широкая, ядовитая улыбка.

— Что, генерал? Не вышло со сказочкой? — Он покачал головой с ложным сожалением.

— Жаль. А я уже начал верить в вашу прекрасную историю о судьбе. Оказывается, судьба — это всего лишь плохо стертые чернила старого контракта.

— Его взгляд скользнул по мне.

— Ну что, дорогая? Готова вернуться туда, где тебе место? Или твой новый… покровитель уже нашел способ выгородить себя из этой неловкой ситуации?

Рихард шагнул вперед, заслоняя меня собой. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на Энзо. Взглядом, от которого у того на мгновение сползла улыбка, сменившись вспышкой животного страха. Потом Рихард развернулся и повел меня прочь, к выходу.

Но прежде чем дверь закрылась за нами, я услышала тихий, четкий голос Сильвии, обращенный к Энзо:

— Не расслабляйся. Он не отступит. И у него есть то, чего нет у тебя. Настоящие друзья в нужных местах. Я слышала, старый Амель, муж его няньки, служил в той же части, что и архивариус Верховного Суда. И они до сих пор играют в шахматы по четвергам.

Дверь захлопнулась, отрезая остаток фразы. Но услышанного было достаточно, чтобы в груди снова забрезжил слабый, хрупкий огонек надежды.

Рихард, ведя меня к карете, вдруг резко остановился. Он повернулся ко мне, лицо было серьезным, почти суровым.

— Элиза. То, что она сказала… про контракт, про ошибку… Ты веришь в это?

Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на него, на его напряженное лицо, на тень боли в глазах. И на метку у него на ключице, чуть видневшуюся из-под расстегнутого ворота рубашки.

Я взяла его руку, ту самую, что сжимала мою, и положила ее себе на запястье, прямо на шелк платья, под которым скрывался мой символ.

— Ни в какую другую сказку мне не нужно. Они могут подделывать бумаги, покупать экспертов, плести интриги. Но они не могут подделать то, что я чувствую здесь. — Я прижала его ладонь к своему запястью сильнее.

— И то, что ты чувствуешь.

Он замер, смотря на наши соединенные руки. Потом его пальцы сжали мое запястье. Он медленно выдохнул, и что-то в его осанке изменилось. Ушла тень сомнения. Вернулась та самая, непоколебимая уверенность.

— Хорошо, — произнес он.

— Тогда мы идем до конца. Но для этого… — Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул новый, опасный огонь.

— Для этого тебе нужно кое-что узнать. О моем прошлом. О том, что случилось с Сильвией на самом деле. И почему она ненавидит меня достаточно, чтобы встать на сторону Энзо. Но не здесь…

Он помог мне сесть в карету, сам сел напротив, и мы поехали. Солнце уже садилось, окрашивая снежные крыши города в кроваво-красные тона. Внутри кареты было тихо.

Я смотрела в окно, на убегающие улицы, и думала о его словах. Тени, которые за ним стоят. Что он скрывал? Что могло быть настолько страшным, что даже сейчас, после всего, он говорил об этом с такой суровой серьезностью?

Сердце забилось чаще, но на этот раз не только от страха. От предвкушения. От желания узнать его всего — и свет, и тьму. Потому что я любила этого дракона.

Глава 20

«О, да бросьте формальности!»

Карета тряслась, и это монотонное движение казалось единственной стабильной вещью в мире, который снова начал рушиться. Я сидела напротив Рихарда, и тишина между нами была густой, насыщенной невысказанными словами и болью старых ран, которые вот-вот должны были быть вскрыты.

Он смотрел в запотевшее окно, а я чувствовала себя бесполезной. Он столько уже сделал, а я просто… есть. Наконец он заговорил, не поворачивая головы.

— Пять лет назад, — начал он. — Семьи решили скрепить союз. Вальтеры и Сантисы. Две военные династии, чье влияние тогда начало давать трещину. Брак должен был укрепить позиции. Я был солдатом, только что получившим звание майора. Она… — он сделал короткую паузу, — была идеальной невестой, на бумаге. Красива, образована, знала все о светских ритуалах.

Он повернулся ко мне, и в его серых глазах отражался холодный свет фонарей за окном.

— Я никогда не лгал ей. Сказал с первого дня: моя жизнь, это армия. Будет много отъездов, ночей в штабе, срочных заданий. Она кивала, улыбалась, говорила, что понимает. Но через какое-то время начались упреки. «Ты уделяешь мне так мало времени, Рихард». «Другие мужья водят своих жен на балы, а ты вечно с картами». Я пытался… выкраивать часы. Но в тот период шла сложная передислокация войск на границе, бумаг было горы. И однажды… однажды я заметил, что пропал черновик плана по усилению обороны одного из форпостов. Не оригинал, копия, но все равно.

Он сжал кулаки, продолжая смотреть в окно. Ему слыдно? Наверное нелегко о таком говорить.

— Я устроил в кабинете допрос с пристрастием, думал, кто-то из штаба болтлив. Ничего. Потом пропала еще одна бумага. И тогда я… заподозрил. Не хотел верить. Но однажды, когда она пришла ко мне в кабинет с обедом (что она делала крайне редко), я вышел на минутку, а вернувшись, увидел, что сумка ее стоит чуть ближе к столу… и выглядит не так, как стояла. Я не лазил в нее тогда. Но позже, в тот же вечер, мы поссорились. Она в истерике кричала, что я ее не ценю, швыряла вещи. И из ее сумки, которая упала, выскользнул сложенный листок.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я слушала, затаив дыхание.

— Я спросил прямо. Сначала она отнекивалась, потом закричала, что я сумасшедший, что это ее заметки для светской хроники (она тогда вела колонку в одной газетенке). Но почерк… чернила… Это была копия служебного документа. Я потребовал объяснений. Тогда она перешла на личности. Сказала, что я сухарь, что ей скучно, что она хотела «почувствовать себя причастной к чему-то важному», а я ее отталкиваю. А потом… — он резко выдохнул,

— Потом заявила, что разрывает помолвку. Что я недостоин ее, что я обычный солдафон, который лазит