мне до ломоты костей требуется кто-то, чтобы выслушать, ответить, отвлечь и просто – быть.

Ее присутствие сейчас ощущается, как пришитый не по размеру лоскут кожи, хоть немного прикрывший рану и возможность сыпать на голое мясо соль.

Глава 17

– Все в порядке? – хмурится она, видимо, что-то прочитав по моему лицу.

Сглотнув подступившие слезы, киваю и машу телефоном.

– Обзвонила родню.

– А-а. Ну, тогда может, кофе с коньячком? – понимающе тянет.

Я по привычке хочу ответить, что так не положено, ведь только -только проснулась, а потом думаю – а почему, собственно, нет?

Через полчаса кофе с коньячком сменяется просто коньячком, и меня вдруг прорывает.

Я вываливаю на подругу все, что накипело за последние недели. Рассказываю про мать и ее очередные упреки, про Анри и его недо-ухаживания, про Красавина – все в мельчайших подробностях, про скандал с сыном и про то, как теперь себя чувствую.

Надя слушает, не перебивая, подливает только коньяк и жестом призывает пить.

Я пью, но не пьянею, лишь злюсь с каждой рюмкой все больше и больше. На себя, на жизнь, на родителей, на всех вокруг.

– Вот, что я вечно неправильно делаю? – вопрошаю в слезах. Монастырская тяжело вздыхает и опрокидывает в себя остатки коньяка в рюмке.

– Да нет никаких “правильно” и “неправильно” в этой жизни, Ларис, – морщась, выдыхает она, взглядом ища, чем закусить. – Это же не учебник, в конце которого все ответы. Что для тебя самой лучше – то и нужно выбирать.

– А если на другой чаше весов дети?

– В каком смысле дети? – отставив со стуком рюмку, устремляет Монастырская вспыхнувший протестом взгляд. – Их эгоизм, капризы и уверенность, что родители им должны и обязаны? Так извините, это вопрос границ. И если их нет, самое время устанавливать. Да, тяжело, да, будут скандалы, непонимание. Но ты сама свою семейку расповадила, отсюда и проблемы. И они не решатся, Лар, пока ты не поймешь, что безграничная любовь к кому бы то ни было, хороша только на бумаге, а в жизни – верный путь к вот таким срывам. Мы ведь все люди, а люди по своей природе эгоистичны, как ни крути. И этот эгоизм так или иначе свое требует, даже, если ты его ногами забиваешь в угоду, бог знает чему. Почему же ты до этого никак не допрешь?

– Ну, вот такая я – непонимучая! – развожу руками с горьким смешком и тянусь к бутылке, чтобы снова наполнить рюмки.

– А тебя это будто бы и устраивает, – бросает Монастырская едко и прямо в цель. Потому что отрицать бессмысленно.

Устраивало. По разным причинам, но устраивало, а теперь пришло ощущение, будто внутри сидит вольный зверь, который сам себя загнал в ловушку и не знает, как выбраться.

– Да, – соглашаюсь вслух, – так спокойнее.

– Кораблю тоже в порту спокойнее, – парирует язвительно Монастырская, только я не очень понимаю мысль.

– И?

– И все блин! – взрывается она, как всегда слишком яростно воспринимая мое тугодумство и жизненную позицию. – На хрена он в порту-то стоять будет? Для других целей строили.

– Мы про какие корабли сейчас говорим? – допетрив, наконец, уточняю не менее иронично. – Про новые, только с завода? Ну, так к столетней разваливающейся лодке это вряд ли относится. Ей бы по уму, в порту стоять и не отсвечивать, пока она прямо в море на доски не развалилась.

– Лара, сорок лет – жизнь только начинается! Начни ее уже, наконец, не в парадигме “правильно – неправильно”, а банально “хочу – не хочу”! Просто, господи-боже-блядь, попробуй! Заблокируй мать, если не хочешь с ней разговаривать, Анри этого пошли, позвони своему мальчику и извинись, раз хочется!

– Он меня заблокировал, – отрезаю безапелляционно.

– И что? Долго его выцепить что ли? Щас позвоним, узнаем, где он тусит по… че там у нас за день недели? – пьяно икнув, решительно берется за телефон Монастырская.

К счастью, мне еще хватает трезвости, чтобы понимать провальность идеи.

– Спасибо, конечно, но мне уже хватило твоего “щас позвоним”. Повторять ошибку я не намерена.

– Ну и зря! Ошибки, между прочим, недооценены человечеством. Знаешь, как много открытий и неожиданных поворотов случается по ошибке? Да и в конце концов, что ты теряешь?

Я бы сказала, но Надя приблизилась к тому состоянию, когда аргументов против ее правоты быть не может.

Смешно, но мне требуется еще полдня коньячных посиделок, пьяного вечернего шопинга и абсолютно невменяемого посещения спа-салона с диким хохотом и бутылками шампанского наперевес, чтобы прийти к тому же выводу.

Что я теряю? Слухи уже пошли, сын обиделся, жизнь то ли началась, то ли закончилась, а вот зуд под кожей никак.

– А давай это… позвоним твоему знакомому, – предлагаю, когда мы пьяные, но красивые и ухоженные идем к такси из спа-салона.

– Дозрела, – одобрительно хмыкает Надька, расплываясь чеширским котом, и достает телефон.

Через пять минут мы едем в какой-то модный клуб, где боксерик отдыхает с друзьями.

Честно, я сама от себя в ахере, но разомлевший от алкоголя мозг говорит, мол, все нормально. Умница, отличная задумка, ты такая креативная, Лариса, продолжай!

– Как я выгляжу? – спрашиваю, стоит нам выйти из такси и ступить на красную дорожку перед сверкающим разноцветными огнями входом в небольшой, но судя по замысловатой архитектуре и огромной очереди, пафосный, ночной клуб.

Надя обводит меня мутным взглядом.

– Как та, кого хочется раздеть, – резюмирует она, вызывая у меня недоумение.

Это сейчас комплимент был или неутешительный вывод на фоне столпившегося молодняка?

Цветущий, фонтанирующий неуемной энергией, сексуальностью и раскрепощенностью, он здорово подрывает вспыхнувшую по синей грусти уверенность.

Девчонки, несмотря на довольно прохладную ночь, максимально-откровенно одеты. Если все эти прозрачные платья, топы с отсутствующим бельем под ними, короткие юбки, шорты, а то и просто какие-то трусы, вообще можно назвать одеждой.

Мое короткое, абсолютно-закрытое, бандажное платье винного цвета от Селин с коротким рукавом, пусть и подчеркивает все достоинства фигуры, по здешним меркам явно слишком строгое, а уж в сочетании с кожаным плащом в пол и вовсе не формат.

Само собой, это начинает нервировать и угнетать, но спасибо алкоголю не так сильно, чтобы развернуться и, поджав хвост, уехать домой.

Вот еще! В конце концов, все не настолько критично. Да и вообще, в сорок лет трясти сиськами и жопой на потеху обдолбанной толпе – извините, но я еще в своем уме.

Приободренная мысленной бравадой, вздергиваю подбородок и вышагиваю следом за Надей на своих лабутенах, изо всех сил стараясь ловить баланс. Ведет меня нещадно. Удивительно,