class="p1">Даниил кивает с уважением — молча, как всегда, но его глаза говорят больше слов. Он-то понимает, что произошло: техника, которую показал Мастифин, на голову выше всего, что мы здесь практикуем. Это не просто опыт — это искусство.

Демьян убирает колено и помогает Цыпе встать, подавая ему руку. Тот принимает её, морщась и потирая заломленное плечо.

— Сила у тебя есть, — говорит Мастифин без тени насмешки. — Много силы, это видно. Мало кто устоит под твоим ударом. Но техники — нет. Ты атакуешь прямо, предсказуемо, как разъярённый бык. Любой опытный боец прочитает тебя за секунду и использует твою же силу против тебя.

Цыпа внезапно расплывается в улыбке — широкой, почти детской.

— И что делать?

— Будем работать. Научу тебя использовать силу правильно. Направлять её, а не разбрасывать.

— Класс! Я хочу так же уметь! Чтобы вот так — раз, и противник уже на земле!

Мастифин усмехается. Шрам на его лице снова странно изгибается.

— Тогда придётся отрезать тебе правую руку.

Цыпа застывает с открытым ртом. Глаза становятся круглыми. Несколько секунд он явно не понимает — шутка это или нет.

А потом гвардейцы начинают хохотать. Кабанский буквально сгибается пополам. Даже Даниил позволяет себе улыбку.

— Шучу, — Демьян хлопает Цыпу по плечу здоровой рукой. — Хотя… знаешь, без руки действительно учишься ценить каждое движение. Начинаешь думать, прежде чем бить. Но это не обязательный элемент обучения.

Алексей выдыхает с явным облегчением.

Пелагея тем временем обходит строй гвардейцев, как генерал на смотре.

— Слабые места, — говорит она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Левый фланг открыт. Ноги поставлены неправильно — центр тяжести слишком высоко. При атаке сверху половина из вас ляжет за первые три секунды. Может, две.

— И что вы предлагаете? — спрашивает один из гвардейцев, молодой парень с едва пробившимися усиками.

— Тренироваться. Много. Каждый день. До седьмого пота, до кровавых мозолей, если понадобится. До тех пор, пока правильные движения не станут инстинктом. Пока тело не начнёт реагировать быстрее, чем голова успеет подумать.

Подхожу к Мастифину.

— Впечатляет, — говорю я негромко, чтобы слышал только он.

— Это только начало, — он смотрит на моих людей, прищурившись. — Потенциал есть, это я вижу. Особенно у того громилы, которого я только что уронил. Дайте нам месяц — и вы их не узнаете.

— Месяц у нас есть. Может, даже больше.

— Тогда приступим. Завтра — настоящая работа начнётся.

Отлично. А учитывая, что все основные тренировки будут происходить на Изнанке, то никто не пронюхает, как и с кем на самом деле тренируются мои бойцы!

Я только успеваю позавтракать, как появляется запыхавшийся Сашка.

— Господин! Фёдор просит вас срочно в лабораторию!

— Что случилось?

— Не знаю! Но он очень взволнован! Говорит — важно!

Иду к своему артефактору. Фёдор стоит у большого рабочего стола, заваленного инструментами, схемами, какими-то кристаллами и склянками. И Паяльное Жало лежит в центре, на специальной подставке. О, это уже любопытно.

— Господин! — он поворачивается ко мне. Глаза горят, руки слегка дрожат от возбуждения. — Хорошо, что вы пришли! Я изучал Жало всю ночь. Оно… я понял, что кроме изменений конструкции, произошло смещение сигнатур.

— Что? — вздёргиваю брови.

— Артефакт… изменился, — он хватает со стола исписанный лист, покрытый схемами и формулами.

— В каком смысле изменился?

— Смотрите, — Фёдор подводит меня к столу, показывает на схемы. — Вот энергетический рисунок Жала до активации. Я составил его, когда… ну вы поняли. Видите эти пульсации? Нестабильные, хаотичные. Артефакт фонил, постоянно выбрасывал энергию.

— И?

— А теперь смотрите сюда, — он показывает другую схему. — Это текущее состояние. Видите разницу?

Я не специалист в артефакторике, но даже мне видно — рисунки совершенно разные. Первый — хаотичный, рваный. Второй — ровный, симметричный, почти красивый.

— Артефакт стабилизировался, — объясняет Фёдор. — Полностью. Раньше он был как котёл под давлением, готовый взорваться. А теперь — как спокойное озеро, даже несмотря на то, как его изнахратили.

— Откуда такая перемена?

— Вот это самое интересное! — Фёдор возбуждённо взмахивает руками. — Что-то добавилось. Какой-то новый элемент, которого раньше не было. Он как будто дополнил артефакт, сделал его цельным.

— Что за элемент?

— Не знаю, — он качает головой. — Но могу предположить — он пришёл от вас. Ваша кровь что-то запустила. Какой-то механизм, заложенный в артефакт богом.

Подхожу ближе. Смотрю на Жало. Внешне — то же самое, но ощущение… да, другое. Раньше от неё исходило что-то тревожное, опасное, неуправляемое. Сейчас — спокойная, уверенная сила. Как прирученный зверь. Может, ему нужно было время?

— Можно попробовать активировать снова, — говорит Фёдор осторожно. — Теперь это безопасно… я думаю. Почти уверен.

— Почти?

— Ну… процентов на девяносто. Может, восемьдесят пять.

Смотрю на Жало. На свои руки.

Что-то подсказывает мне — это важно. Очень важно. Хамелеон говорил, что боги разделили кольцо Сольпуги. Может, этот артефакт — часть головоломки?

— Давай попробуем.

Фёдор отступает на несколько шагов. Я беру ритуальный кинжал, который лежит на столе среди инструментов. Делаю неглубокий надрез на пальце — кажется, уже привык к этим кровавым ритуалам, скоро руки будут как у подушечки для иголок.

Капля крови падает на металл Жала.

Секунда тишины. Две. Три.

Металл слегка теплеет — приятно, как нагретый солнцем камень. Но не вспыхивает, как в прошлый раз. Никакого взрыва, никакой зелёной вспышки, никакой опасности.

— Ничего не… — начинаю я.

И тут моя рука вспыхивает огнём.

Не Жало. Не артефакт.

Моя собственная рука.

Пламя — яркое, живое, оранжевое с зеленоватыми прожилками — охватывает ладонь, поднимается до запястья. Языки огня пляшут на коже, освещая тёмный подвал.

— Фёдор, твою мать! Ты что наделал? — рычу я, пытаясь стряхнуть или потушить пламя, но тут же понимаю, что мне совершенно не больно.

Не понял, это что, во мне пробудились способности моей матери? А такое вообще возможно?

Глава 11

Смотрю на свою руку. Огонь пляшет на коже — яркий, живой, с зеленоватыми прожилками в оранжевом пламени. Красиво, если подумать. И совершенно не больно.

Фёдор бледнеет, хватает со стола какую-то склянку.

— Сейчас, господин! Сейчас потушим!

И выплёскивает содержимое мне на руку. Огонь вспыхивает втрое сильнее, а в нос бьёт запах какого-то масла.

— Фёдор! — рычу я прикрываясь второй рукой.

— Это… это было не… — он смотрит на склянку в своей руке, читает этикетку, бледнеет ещё больше. — О боги. Это горючее для ламп. Я-я… перепутал…

Пламя охватывает всю руку до локтя. Жар усиливается, но по-прежнему не обжигает. Это странно. Это очень странно. Огонь должен причинять боль, должен сжигать плоть — а вместо этого я чувствую только тепло.