— Меня-то все Митричем кличут, — представился он мне, — и ты, мил человек, так зови. Я привыкший. Мне Эля-то по пути всё рассказала. Где супостат-то?

Митрич, пока это говорил, успел тревожно взглянуть на Валентину и успокоиться, получив её ответный взгляд. Что ж, теперь пора и за дело. Аэлите я отвёл место на кухне, пусть посидит пока там. А Митричу объяснил диспозицию таким образом: этот хмырь должен сидеть молча и не дёргаться, а не будет слушаться, так можно и тряхнуть слегка, только без видимых увечий. На слове «видимых» я сделал некоторое ударение, а Митрич положил ему руку на плечо и произнёс:

— Ты уж, мил человек, слушай, что тебе сказано было, не вводи во грех. А то я тебе за то, что Валентину Никодимовну обидел, и сам, без всякого суда, наказание придумаю.

Вроде бы старик ничего плохого при этом и не сделал, но глаза Роберта вдруг закатились, а сам он задёргался, засучил связанными ногами. Молодец, Митрич, обозначился, стало быть, мысленно одобрил я дядьку. Значит здесь всё надёжно. Можно и мне, наконец, делом заняться.

Марсианкина тётушка оказалась не так проста. Из её рассказа получилось, что этому хлюсту она не поверила ещё в первый раз, когда он нагрянул к ней дня четыре назад, аккурат в понедельник. В тот раз он застал её на улице у дома, представился музейным работником из Ленинграда. Он, дескать, собирает материал для научной работы и даже тему какую-то мудрёную назвал, только она не запомнила. И вот он в процессе своих исследований установил, что в семье неких Епанчиных, где-то в районе города Череповца, имеется икона Николая Чудотворца с очень интересной историей. Надо бы ему эту икону осмотреть, описать да сфотографировать.

Говорит такие вещи, а у самого ни фотоаппарата, ни листочка бумаги при себе, ни документов каких-нибудь. И ещё у неё сомнение закралось, как же он её нашёл-то в такой глуши? Это ещё в городе через «Горсправку» можно попробовать отыскать кого-то, а в деревне — пустое занятие. Валентине будто кто подсказал — проверку устроить. Вынесла она ему из дома иконку, только не Николая Чудотворца, а Пантелеймона-целителя.

При этих словах тётя Валя строго посмотрела на меня:

— Осуждаете за иконы-то? Да, я медработником всю жизнь была. И сейчас ещё люди обращаются. А когда видишь, что человеку ни ты, ни вся остальная медицина помочь уже не может, велик ли грех, если я у Пантелеймона-целителя попрошу за этого больного?

Видимо, не первый раз она задаёт этот вопрос, спорит с кем-то. Может сама с собой. Будь я Алексеем Воронцовым номер один, я бы, наверное, так и сказал: не к лицу советскому человеку религиозным дурманом себя охмурять. Но Воронцов номер два был уже не тот безбожник и радикал, поэтому я просто пожал плечами — это к нашему делу не относится.

И вот, вынесла Валентина эту икону и говорит, что других-то у неё и нету, а сама смотрит, что будет. Так этот «музейщик» икону схватил, и так и сяк крутит, обнюхивает, под разными углами рассматривает, только что на зуб не пробует, а оборотную сторону даже скоблить пытается.

Не утерпела Валентина, говорит невинно этому липовому музейщику, что мол, забыла сразу-то сказать, что это не Николай Чудотворец, а Пантелеймон-целитель. Рассердился он тогда, но старается держать себя в рамках, хоть и трудно у него это выходит. И заявляет вдруг, что ему достоверно известно, что нужная икона у неё, и сказала об этом ему её племянница Аэлита.

Тут Валентина не на шутку перепугалась, потому что поняла, о какой иконе идёт речь, и что всё тут не так просто, и что ничего такого Аэлита сказать этому «музейщику» не могла, потому что и сама ничего не знала. Тогда наспех придумала она такую историю, что было у неё раньше несколько икон ещё, только она их раздала по людям. Она, дескать, постарается их вернуть, раз уж такое музейное дело важное, но на это время потребуется, раньше пятницы никак не получится. А сама решила вызвать на это время участкового, да Аэлите позвонить, чтобы приехала.

«Музейщик» вроде как обрадовался, сказал, что раз так, то он в пятницу приедет снова. На том и расстались.

Раньше времени волновать племянницу не стала, сходила в пятницу утром в Яганово, позвонила ей на работу из сельсоветовской конторы, а участкового на месте не оказалось. Не сообразила, что они больше по вечерам, чем по утрам работают. Оставила ему на опорном записку в ящике на дверях, специально для такого дела приспособленном, только он, получается, её не увидел почему-то, кто знает?

А «музейщик» в пятницу заявился, тоже ближе к вечеру. Только ни Аэлиты, ни участкового, ни, понятное дело, икон. Гость рассердился, про все приличия забыл, кричит, водишь меня за нос, старая! Знаю, что у тебя икона, и досталась она тебе от братца твоего, Льва Никодимовича, а к нему попала обманным путём, и её надо вернуть законному владельцу. А законный владелец будто бы он и есть. Вот оно как вышло, и никакие музеи тут не при чём, оказывается.

А «музейщик» совсем распоясался, связал её и давай по щекам хлестать. За ноги, говорит, подвешу, но всё равно скажешь, где икона. И вроде как слюна на губах кипит, и не в себе он. Страшно стало. А тут как раз вы с Аэлитой. В самое время!

Я тётушку внимательно слушал, не перебивая, хотя вопрос висел буквально на кончике языка — что же это за икона такая, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. Но спрашивать не потребовалось. Валентина Никодимовна сама перешла к этому вопросу.

— Когда стало понятно, что музейщик-то и не музейщик вовсе, и что интерес к определённой иконе у него совсем не научный, вспомнилась мне одна история. До войны ещё дело было, да и задолго. Точнее вот только не помню. Мы тогда в Ленинграде жили, и я, и братец мой Лев Никодимович, только ему много по разным районам мотаться приходилось, даже личную жизнь устроить некогда, долго холостяковал он. Вот как-то был у меня