её быстро охватывает то чувство, к которому обычно приходится идти довольно долго, сосредоточиваясь, — ощущение, что она освобождена от тирании собственного «я». Возможно, это не просто чувство и не просто ощущение, а подлинное состояние; ей неинтересно разбирать этот миг по частям, ей важно лишь его пережить. Она не обитает ни в прошлом, ни в будущем, её не терзают ни воспоминания, ни ожидания. Осознание собственного тела — его теперешних болей, его возможной способности к наслаждению — отступает. Она не не думает — но о ней думают; она не знает — но её познают. Она — стремительный поток воды и его шепчущий шелест. Она — жар воды и пар. Она ждёт так же терпеливо, как иногда ждала волков, хотя теперь ожидает чего-то большего, чему у неё нет даже образа, ждёт без надежды, но и без дурного предчувствия. Когда она снова замечает, как мокрые волосы липнут к шее, как струи воды обрисовывают контуры её тела и как в воздухе держится остаточный аромат мыла, это значит, что она вновь подчинилась тирании собственного «я». И хотя никакого нового понимания ни самой себя, ни мира, каким она его знала, к ней не пришло, усталости в ней больше нет.

Она одевается к вечеру. В библиотеке, из дядиной коллекции виниловых пластинок, выбирает Концерт Моцарта для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор, K. 488. С минуту или около того она стоит совершенно неподвижно, слушая первую часть. Сколько бы раз она ни слышала эту музыку, та неизменно рождает в ней взлетающий оптимизм.

На кухне она подходит к холодильнику за бутылкой холодного чая, которую хотела достать ещё раньше — до того, как увидела розы и фотографию Белдена Бида и отвлеклась на необходимость избавиться от них. Накануне она испекла пирог с яичным заварным кремом, но не разрезала его. Сегодня вечером она собиралась съесть кусочек на десерт. Пирог осквернён. Нэш Дикон не просто отрезал себе ломоть; он обошёлся со всем пирогом так, словно она испекла его специально для него, поковырял тут и там, съел, что хотел, и вернул в холодильник вместе со своей грязной вилкой. Рядом с пирогом лежит конверт.

Пока этот маленький дом наполняет исполнение Рубинштейном K. 488, первобытная эмоция гнева во всех её оттенках ускользает от неё. Вместо этого её наполняют стальная решимость и мужество — куда более в духе этой музыки.

Лопаткой она соскребает остатки пирога в мусорный пакет, куда уже отправила розы. Вымыв форму для выпечки и вилку, вытерев их и убрав на место, она садится за стол с посланием, которое он оставил, пока она была на россыпном прииске.

Конверт не заклеен. Вида достаёт из него лист бумаги и разворачивает. Похоже, он напечатал это на компьютере, но документ, конечно, не сохранил. Для суда такая бумага не доказывает ни намерения, ни личности автора. Он сам назначил себе ужин у неё дома.

Дорогая,

Я с таким нетерпением жду домашнего

ужина завтра вечером в шесть часов. У

меня нет особых пожеланий по поводу

меню. Я уверен, что всё, что ты

приготовишь, будет так же безупречно,

как и ты сама. Прошу лишь об одном:

из твоих двух платьев надень белое.

Наш общий друг, мир праху его, однажды

видел тебя в чёрном платье и сказал,

что ты была неотразима, но белое

лучше соответствует этому счастливому

случаю. С любовью и поцелуями.

На кладбище, когда хоронили Хосе Ночелобо, на ней было чёрное платье. Она сомневалась, что Белден Бид — «наш общий друг» — присутствовал на службе.

Той самой бутановой спичкой она сжигает письмо и конверт в раковине и смывает пепел в слив.

Она завязывает пластиковый пакет с розами и пирогом с яичным заварным кремом и относит его в мусорный бак в задней постройке, чтобы при следующей еженедельной поездке отвезти на окружную свалку.

В этот богатый событиями вечер среды до тех пор, пока белые отмели высоких облаков не превратятся алхимией в яркие коралловые рифы, а затем не будут смыты ночью, остаётся, пожалуй, ещё минут сорок света. Возвращаясь к дому, она задерживается, чтобы посмотреть на беркута — его выдают семифутовый размах крыльев, рисунок оперения и золотистый загривок, — как птица легко скользит над лугом, прекрасная и грациозная, хотя для всякого существа, на которое охотится, она — ужас.

Снова войдя в дом, Вида вставляет брусок два на четыре в скобы по сторонам задней двери. Она снова ставит Моцарта, K. 488.

Открывает бутылку каберне и наливает себе бокал. Наполняет кастрюлю водой и ставит на плиту, чтобы довести до кипения. Вскрывает упаковку феттучини. Достаёт из морозилки контейнер с домашним соусом болоньезе и ставит его в микроволновку на столешнице размораживаться. Зажигает две свечи в гранёных стеклянных подсвечниках.

Пока вода нагревается, а болоньезе оттаивает, она сидит за столом, прихлёбывает вино, слушает музыку и думает о Нэше Диконе.

Завтра вечером будет интересно.

29

Что она ценит меньше всего

Шторы на окнах задёрнуты. Отражённый свет единственной свечи дрожит на потолке, словно трепещущий дух парит над десятилетней Видой и облачённой в мантию провидицей.

У кухонного стола ножки толщиной со столбики кровати и массивная столешница; совсем недавно он выкрашен в цвет горохового супа, но из-под множества щербин и царапин проглядывает прямо-таки Иосифов разноцветный плащ, свидетельствуя о прежних воплощениях.

Вэнс Бёркхардт сдаёт этот обветшалый дом полностью меблированным. Хотя многие его жильцы сидят на пособии или промышляют делами, осуждаемыми законом, а также употребляют вызывающие зависимость вещества, которые стоят недёшево, мебель они никогда не крадут: ценности в ней почти никакой, да и сдвинуть её не так-то просто. Мистер Бёркхардт говорит, что выбирал каждый предмет на разных сельских аукционах, исходя всего из трёх требований: чтобы он был уродлив, сильно изуродован или кое-как починен и слишком тяжёл, чтобы у его ленивых жильцов возникло желание его украсть.

Вида полагает, что дом этот часто бывает грязным и вонючим, но нынешняя жилица, безымянная женщина, по-видимому, вычистила здесь каждый угол. Ничто не липнет к рукам, и воздух приятен.

Капюшон у женщины откинут за спину, нестареющее лицо обрамляют чёрные как вороново крыло волосы; она открывает непрозрачный пластиковый пакет, который дала ей Вида. Книга в мягкой обложке выскальзывает на стол.

— Книга — это то, что ты ценишь меньше всего? — спрашивает провидица.

— Не все книги. Я люблю книги. Но