связи с мафией и что он умер при загадочных обстоятельствах. Я примерно представляю, что это значит. И я знаю, что не хочу иметь с этим ничего общего.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я имел дело со многими людьми, которые боялись моего имени, моей репутации, но почему-то слышать это от неё, от женщины, которая всего три недели назад позволила мне трахнуть её с такой дикой страстью, ранит сильнее, чем я ожидал. И в её голосе нет страха. В её голосе отвращение… Как будто ей стыдно за то, что она позволила мне прикоснуться к ней. Как будто я — это то, от чего нужно держаться как можно дальше.

— Бриджит...

— Нет, — она поднимает руку, останавливая меня. — Я не дура, Цезарь. Я знаю, чем занимаются такие, как ты. Я знаю, какой жизнью ты живёшь. И я не подпущу к этому своего ребёнка.

Её ребёнка. Не нашего ребёнка. Её ребёнка. От этой мысли меня охватывает такая ярость, что я вынужден сжать кулаки, чтобы не наброситься на неё и не привести её в чувство.

— Это не только твой ребёнок, — говорю я убийственно спокойным голосом. — Это и мой ребёнок. Мой наследник.

— Твой наследник? — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Боже правый, послушай себя. Это ребёнок, Цезарь. Человек. Не пешка в твоих мафиозных играх. В каком бы архаичном дерьме ты ни жил, я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Ты права, — тихо говорю я, делая ещё один шаг к ней. На этот раз она не отступает, слишком рассерженная, чтобы отступить. — Он не пешка. Он моя кровь. Моё наследие. И ты носишь его.

На мгновение я осознаю, какой гнев, должно быть, испытывал мой отец, когда я уходил. Ощущение потери чего-то невосполнимого. Это самое близкое к сочувствию чувство, которое я когда-либо испытывал по отношению к нему, и мне нужно будет обдумать это позже, но прямо сейчас… Прямо сейчас мне нужно решить, что делать с Бриджит и ребёнком, о существовании которого я даже не подозревал, пока случайно не узнал о нём.

Что-то меняется в выражении её лица, на нём появляется тень неуверенности, когда она, кажется, впервые осознаёт, что этот разговор идёт не так, как она ожидала, и что я не собираюсь просто уйти и оставить её одну. Может, другой мужчина и поступил бы так, но я не просто какой-то мужчина. И она не просто какая-то женщина.

И это не просто какой-то ребёнок.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной в город, — говорю я ровным и сдержанным голосом, хотя внутри меня царит хаос. — Я позабочусь о тебе. Дам тебе всё, что тебе может понадобиться.

— Нет. — Слово выходит резким и незамедлительным. — Ни в коем случае.

— Бриджит...

— Я сказала «нет»! — Её голос становится громче, эхом отдаваясь в гараже. — Я никуда с тобой не пойду. Мне не нужны ни твои деньги, ни твоя защита, ни что там ещё, черт возьми, ты предлагаешь. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Отказ поражает меня, как физический удар, но он также разжигает во мне что-то тёмное. Что-то, что не принимает отказа в качестве ответа. Что-то, что сформировалось за годы моего стремления делать то, что я хочу, и разбираться с последствиями позже. Это мой ребёнок. И то чувство, которое у меня было — неспособность отпустить Бриджит, теперь больше похоже не на желание, а на то, что я подсознательно знал, что мы сделали вместе.

Дону нужен наследник. И она подарила его мне.

— Ты не понимаешь, — говорю я, и мой голос становится опасным. — Это не просьба.

Её глаза расширяются, и я вижу, как на её лице впервые появляется страх. Ещё минуту назад это бы меня расстроило, но теперь я чувствую облегчение от того, что она осознаёт серьёзность ситуации, и что это совсем не похоже на то предложение, которое я сделал ей раньше.

— Ты не можешь меня заставить, — резко отвечает она, но её голос слегка дрожит.

— Не могу? — Я делаю ещё один шаг вперёд, и на этот раз, отступая, она упирается в верстак позади себя, оказавшись в ловушке. — Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, красавица. Понятия не имеешь, на что я способен.

— Я знаю достаточно. — Теперь я слышу дрожь в её голосе. — Я знаю, что ты преступник. Я знаю, что ты причиняешь людям боль.

— Я защищаю то, что принадлежит мне, — поправляю я её. — А ты теперь моя. Ты и ребёнок, которого ты носишь.

— Я не твоя! — Вырывается у неё, грубо и отчаянно. — Я ничья! И я, чёрт возьми, не собираюсь быть какой-то мафиозной принцессой, запертой в твоей башне!

— Ты не будешь принцессой, — соглашаюсь я, и мой голос звучит мягко и смертельно опасно. — Ты станешь кем-то большим. Ты станешь матерью моего наследника. Женщиной, которая продолжит со мной моё дело. Женщиной, которая поможет мне укрепить моё положение здесь так, как я того хочу. А не потому, что кто-то другой выбрал это за меня.

Я вижу, как она пытается осмыслить это, найти выход, но его нет. Больше нет. В тот момент, когда она сказала мне, что беременна, её судьба была решена. Наши судьбы были предрешены.

— Я не пойду с тобой, — снова говорит она, но теперь в её голосе меньше уверенности. — Ты не можешь меня заставить.

— Могу, — просто отвечаю я. — И заставлю.

Прежде чем она успевает отреагировать, я двигаюсь. Годы тренировок, годы насилия и выживания сделали меня быстрее, чем она могла надеяться. Я хватаю её за запястье и оттаскиваю от верстака, но она тут же начинает сопротивляться.

— Отпусти меня! — Она пытается вырваться, другой рукой пытаясь ударить меня по лицу, но я ловлю и это запястье, заведя обе её руки за спину, и поднимаю её на руки, прижимая её руки к своей груди, чтобы она не поцарапала мне лицо. Я иду к машине, и она визжит, но мы слишком далеко от людей, чтобы кто-то мог ей помочь. — Цезарь, отпусти меня! — Бриджит вырывается из моих рук, от паники её голос становится высоким и резким. — Ты не можешь этого сделать!

— Я могу делать всё, что захочу, — говорю я ей, открывая водительскую дверь, чтобы посадить её на пассажирское сиденье с этой стороны. Если я посажу её с другой стороны, она выскочит обратно, прежде чем я успею её остановить. — Чем раньше ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

— Это похищение! — Кричит она. —