продуманная до мелочей: приглушенный теплый свет золотых тонов, широкие проходы между креслами, отсутствие суеты. Всё для ощущения полного отрыва от реальности и путешествия в чистом, безупречном комфорте, оставаясь инкогнито.

Но снова нет — мне не комфортно.

И нет — это не может быть ревность!

Мне просто тревожно. Так, что я не могу дышать. То и дело поправляю стянутый на шее удавкой галстук, который почему-то напялил на себя перед выходом. Зато ключи в спешке умудрился оставить в номере.

Всего каких-то восемь часов — и я стою перед закрытой дверью нашего дома. И почему-то уже несколько минут не решаюсь нажать на звонок.

Но не для того я летел сюда, сломя голову, чтобы поцеловать дверь и уехать обратно.

Звоню.

Дверь открывается быстро.

И я замираю, не в силах вдохнуть.

На какой-то крошечный миг мне кажется, что всё, что произошло до этой секунды — дурной сон. Что я просто пришел домой после итогового выпуска года. Елка наряжена, стол уже сервирован к праздничному ужину, именные таблички расставлены. И что Вера сейчас шагнет навстречу и, прижавшись ко мне всем телом, шепнет: «Дима, ты так рано?»

Но Вера удивленно сдвигает брови и шепчет лишь:

— Дима? Ты? — и видение рассеивается.

Она великолепна. Ничего общего с той Верой, что выгнала меня почти две недели назад из шале. Стоит на пороге, придерживая дверь.

Светлые волосы аккуратно уложены. На лице легкая, рассеянная улыбка. И глаза...

Я их не узнаю!

Порыв ветра проходится по ней мелкими мурашками. Вера, съежившись, обнимает себя в шелковом платье-комбинации винного цвета, подчеркивающем все изгибы её стройного тела. Взгляд скользит по фигуре жены, и я понимаю, что под платьем ничего нет. Совсем ничего.

Сглатываю.

— А кого ты ждала? — с большим трудом стараюсь сохранять спокойствие.

— Не тебя — это точно.

Отступает.

Захожу.

По многолетней привычке подношу руку к полке — положить ключи. Одергиваю себя.

Понимаю, что от Веры это наверняка не скрылось, но она молчит.

У проема снова ловлю дежавю. Наша елка стоит на своем месте — напротив эркерного панорамного окна. Из кухни раздаются ароматы выпечки и запеченного поросенка.

Ноги сами несут меня вглубь дома — к столу. И он ожидаемо сервирован, но на двоих. И таблички именные на месте. Но с моего ракурса не удается разглядеть, что там написано.

Оборачиваюсь.

Смотрю на жену.

Кого она ждёт?

— Кого ты ждешь, Вера?

— Зачем ты приехал, Дима?

Глава 16

Она проходит мимо, обдавая меня волной свежести и легким ароматом цветущей вишни — и меня отбрасывает на тридцать лет назад, в наш первый поцелуй под её дубом.

Отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей вслед и стискиваю зубы до хруста.

— Ты ответишь?

А я не знаю, что ответить. Сказать, что меня свело с ума беспокойство? Что я видел транзакции и думал, ты сошла с ума? Или что я — я сам! — сходил с ума от одной мысли, что ты сейчас можешь быть с другим мужчиной?

Я молчу.

А она неотрывно смотрит на меня, лишая остатков выдержки. Не дождавшись ответа, поворачивается ко мне спиной и идёт к столу плавной, уверенной походкой. Шелк платья ласкает её изгибы.

Я следую за ней, как загипнотизированный. Мои глаза суетливо хватаются за детали: два прибора, два высоких бокала для шампанского, свечи — ещё не зажжённые. Букет её любимых ранункулюсов. А на том месте, что был всегда моим...

Я подхожу ближе. Наклоняюсь, чтобы прочитать имя на табличке.

Андрей.

Ярость застилает разум. Я ловлю её за руку, чуть выше запястья, и разворачиваю её лицом к себе.

Она отшатывается, теряя равновесие и хватается за ткань моей рубашки. Обвиваю свободной рукой её талию и рывком вжимаю в себя.

— Кто это? — голос срывается в хрип. — Кто этот Андрей?

— Только не говори, — её дыхание обжигает, — что пролетел тысячи километров, чтобы устроить мне сцену ревности.

Смотрит...

Задумчиво, оценивающе. Медленно и мучительно скользя взглядом по моему лицу.

А я смотрю на её губы.

Мышцы каменеют.

Сглатываю.

— И не думал! — парирую, сгребая жалкие крохи самоконтроля.

В её глазах выгляжу, наверное, глупым, неадекватным придурком. Впрочем, это не так далеко от истины.

— Тогда что это, Дима? Зачем ты здесь? — презрительно ухмыляется, поджимая губы. — Ты пришёл поссориться со мной? С чего ты решил, что я должна перед тобой отчитываться?! От меня ты что хочешь?!

Собранная и логичная до мозга костей.

Ослабляю хватку — она освобождает руку и отстраняется.

— Ничего! — рычу в ответ.

Мой взгляд скачет по комнате, ища хоть что-то, за что можно зацепиться, хоть какую-то мало-мальски правдоподобную причину моего безумного вояжа. Но не находит ничего своего. Ни одной моей вещи в гостиной.

И тут он останавливается на елке, под которой стоит старый потертый ватный Дед Мороз в белой ватной шубе и шапке с кудрявой ватной оторочкой. Наш — мой и мамин. Давно надо было бы его выбросить, но Вера почему-то упорно не соглашалась.

— Я за этим. — В два шага подлетаю к нему, хватаю.

Вера замирает. Её презрительная маска на мгновение сползает, и я вижу в её глазах что-то неуловимое — то ли боль, то ли насмешку, то ли просто усталость от всего этого фарса.

— Серьёзно? — бросает тихо, почти беззвучно. — Ты прилетел сюда. Сегодня. За ним? Господи, Дима, ты слышишь себя? Посмотри вокруг, Дима! Ты — счастливое звено в наших отношениях. У тебя всё хорошо. Тебя ждёт твоя неземная любовь. Ты сделал выбор. Всё это, — она обводит рукой гостиную, — результат твоего выбора. И ты не будешь появляться в моем доме и что-то от меня требовать.

— Здесь мои вещи.

— Здесь нет больше ничего твоего. Уйди, Дима.

Кажется, она мне это уже говорила.

И если верить классикам, и наша жизнь — игра, то я определенно застрял на уровне, который безнадежно проиграл, но система зависла и не даёт выйти, заставляя снова и снова натыкаться на одни и те же стены.

Разворачиваюсь и бреду к выходу.

Через час я уже стою у авиакассы — беру билет на ближайший рейс обратно в Эмираты. Одной рукой обнимаю Деда Мороза. Другой — передаю кассирше паспорт для оформления.

Мы смотрим друг на друга с какой-то обреченной усталостью: 31 декабря, час дня, а мы оба вынуждены торчать в аэропорту в силу каких-то обстоятельств. И, конечно же, она меня узнаёт, но старательно не подает виду, лишь время от времени искоса поглядывая вверх.

— Повезло, — лениво произносит она