отскочил назад, пропуская лезвие в миллиметрах от пальцев, — и подловил его на инерции. Когда рука с тесаком пошла вниз, я шагнул вперёд, полоснул его по запястью, не глубоко, но чувствительно и с разворота ударил плечом в грудь.

Было такое ощущение, что я ударил в каменную скалу. Боль прокатилась по плечу и ключице. А он даже не качнулся, но я увидел, как что-то изменилось в его глазах. Он понял, что я быстрее. Гораздо быстрее, а в ближнем бою скорость важнее силы.

Похоже, это осознав, он сам дёрнулся назад и свалился за борт. Не от моего удара. Сознательно.

Двое со второй багги уже были рядом. Отбросил нож и, подхватив два трофейных ствола игольник и бластер и, открыл непрерывный огонь сразу с обоих рук.

Оба падальщика упали. Не ожидавшие такого.

Именно в этот момент мой мир перевернулся.

Удар в спину был такой силы, что я вылетел из багги как кукла. Песок ударил в забрало шлема, в грудь, в колени. Кувыркнулся и почти сразу развернулся на спину. Потому что здоровяк уже был надо мной. Он упал сверху и навалился всем своим весом, занося тесак для удара вниз, целясь в центр моей груди.

Он собирался пригвоздить меня к песку.

Вскинул левую руку, пытаясь отвести тесак. Тесак скользнул по бронированному предплечью и вспорол глубокие борозды в моём бронекостюме. Почувствовал давление, потом тупую боль. Вроде не пробил, но мне было всё равно, если честно. Лезвие воткнулось в песок около моего локтя.

Он навис надо мной — лицо красное, взмокшее, дыхание тяжёлое. Злой. Я понял, что он злой.

В ответ я ударил коленом в пах. Со всей силой, на которую был способен.

Что-то хрустнуло. Вот только не у него. У меня. У него там оказалась защита. Боль взорвалась в колене, и я на долю секунды потерял дыхание. Но он дёрнулся, значит, тоже что-то почувствовал, впрочем, тесак из руки не выронил.

Дальше мы покатились по барханному склону вместе.

Уже не помнил точно, сколько это продолжалось. Мы вцепились друг в друга и катились вниз по песку. Наносил удары наугад — в голову, в рёбра, в любое место, куда доставали руки. Он не отставал и был больше меня раза в два, и каждый его удар ощущался как удар кувалдой. Хорошо видел, как краснеют костяшки его кулаков, как деформируется забрало моего шлема после каждого попадания.

Но мне было всё равно.

Во мне не было боли. Вернее, она была, но где-то далеко, на периферии. В ответ я бил его снова и снова, и с каждым ударом мстил. За Тани. За её смех, который я больше никогда не услышу. За её руки, которые больше никогда обнимут меня. За всё!

Он начал слабеть. Сначала удары стали медленнее. Потом реже. Потом он просто перестал блокировать — только закрывал лицо руками, и я бил по рукам, по вискам, по всему, что попадалось. Бил и бил. Не мог остановиться.

— Стой! Стой, чёрт тебя возьми!

Чьи-то руки схватили меня за плечи, потянули назад. Я не думал — просто среагировал. Локоть назад, удар в живот ближайшему. Разворот, удар — второй отлетел в сторону. Ещё один — перехват, бросок. Я даже не смотрел, кого бью. Только вперёд. Только к нему.

Добить. Добить. Добить.

Я успел нанести ещё два удара, прежде чем что-то острое укололо меня в шею, у нижней кромки шлема, под правым ухом. Я всё ещё что-то кричал. Требовал. Обещал.

Потом наступил туман.

Открыл глаза.

Караван. Медицинская машина. Меня не качало — значит, не едем. Рядом сидел медик в серо-зелёном комбинезоне: молодой, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Его я уже видел на базе в посёлке старателей. Напротив меня, у противоположной стены, сидел начальник конвоя.

— Что с ним? — спросил начальник конвоя, не глядя на меня. Он смотрел на медика, как смотрят на механика, когда нужно знать, можно ли ещё ехать на этой машине.

— Его еле оттащили от падальщика. Шестеро оттаскивали. Сорвался он начальник. Слетел совсем с катушек. Мстил за смерть своей девушки.

— Хорошо отомстил, — произнёс тот с интонацией, которую я не смог до конца расшифровать. Это не было осуждением или неодобрением. Просто констатация. — Три багги падальщиков, считай, в одиночку уничтожил. А как второй?

— Этот лучше. Контузия и перелом носа. В целом скоро будет в порядке, — медик поднялся и начал перебирать содержимое медицинского кейса, закреплённого у стены. — Меня больше вот этот волнует. Такие раны, как у него, быстро не лечатся. Его бы в капсулу уложить. Хотя бы на неделю.

— Ты что, шутишь? — начальник конвоя удивлённо посмотрел на медика, и в этом удивлении читалось многое: усталость, раздражение, невозможность изменить ситуацию. — У меня нет больше разведки. Есть только эти двое.

— У тебя что, мало наёмников? — медик равнодушно обернулся к нему. — Отправь кого-нибудь из них вперёд. А этих хотя бы немного восстановим. Они оба сейчас не в форме.

— Не могу. У меня приказ. — Начальник конвоя посмотрел куда-то в сторону, где, судя по слабому звуку, за тонкой перегородкой находился кто-то ещё. — Именно эти двое — наша разведка. Других вариантов нет.

— Я тебя понял, — ответил медик — Сделаю, что смогу. Но чудес не жди. Оба серьёзно пострадали.

Именно здесь я чуть повернул голову и увидел его.

Здоровяк. В наручниках, пристёгнутый к стальной скобе у стены. Лицо разбито в кровь — нос сломан, точно, левый глаз заплыл до состояния щели, нижняя губа рассечена. Он был без сознания, но дышал — тяжело, с присвистом, но дышал.

Что-то внутри сработало.

И я, не задумываясь, рванулся к нему и почти сразу обнаружил, что тоже пристёгнут. Наручники на моём правом запястье, другой конец защёлкнут на ручке-поручне у стены. Но даже так я попытался дотянуться до него. Но не смог. Этот гад находился слишком далеко.

— Командир, — с трудом выговорил я, и мой голос показался мне чужим, как будто я долго кричал. Что, видимо, так и было. — Он моя добыча! Отдай мне его! Я всё равно его найду и убью!

— Успокойся, Клим, — начальник конвоя поднялся и подошёл ближе. Посмотрел на меня внимательно, как смотрят на что-то сложное и неудобное. — Он нужен нам живым. Будем его допрашивать.

— Не нужен он вам! —