потом ещё раз, сильнее. Соседа выгнуло, из него хлынула вода вперемешку с ряской, он захрипел, закашлялся и наконец втянул в себя воздух с таким сипом, что у меня самого перехватило дыхание. Грудь его заходила ходуном.

— Живой, — выдохнул я и сам не поверил, до чего мне полегчало от этого слова. — Дыши, дыши давай.

Бажей кашлял, отплёвывался, цеплялся за мой рукав дрожащими пальцами. Глаза его наконец нашли меня, и в них плескался такой ужас, что мне стало не по себе.

— Войцех… соседушка… — просипел он между приступами кашля. — Утянуло меня… за ногу утянуло… Хвала Богам, что ты пришёл. Спас ты меня. Кабы не ты…

— Молчи пока, — оборвал я его. — Отдышись сперва.

Он всё нахваливал меня и поминал милость Богов, а я сидел рядом на берегу и слушал, как колотится у меня под рёбрами сердце. Провидец. Три ночи ему снилось это место, и все три ночи тварь звала его к себе на ужин. Хороши покровители, ничего не скажешь. Впору задуматься, каким Богам молится мой сосед и чьим голосом они с ним разговаривают.

И тут таймер узла снова толкнулся мне в глаза, и все мысли про Бажеевы сны разом вылетели у меня из головы.

/ВНИМАНИЕ./

/Региональный узел живки. Резерв 5%./

/Порог необратимого увядания близко. Действуйте немедленно./

Пять процентов.

Пока я тут воевал с тварью и откачивал соседа, узел успел свалиться с четырнадцати процентов до пяти. Я подхватил Бажея под плечи, поставил на ноги и придержал, пока тот не перестал заваливаться.

— Идти можешь?

— Могу… кажись, могу, — он утёр лицо трясущейся ладонью.

— Тогда ступай домой. Жена твоя там извелась вся.

Бажей закивал и заковылял прочь от воды, оглядываясь на чёрную гладь через каждый шаг. А я подхватил корзину и рванул в другую сторону, к дубу. Ноги после схватки держали меня едва-едва, в коленях всё дрожало, но останавливаться было нельзя.

Вскоре я добрался до регионального узла живки. Дуб выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз. Листва его пожухла и обвисла, кора потускнела и потрескалась. Если бы не «Взор Фермера», я подумал бы, что дерево окончательно высохло. Навык показал мне то, чего я боялся. Живка утекала из узла тонкими светлыми жгутами, и все они уходили в одну сторону, на закат, к полям соседа Вернера.

Раньше я думал загородить этот сток. Затворить русло наглухо, как затыкают пальцем прореху в бочке. Только сток был не один, живка растекалась от дуба сразу по нескольким руслам, и глушить их поодиночке значило бы возиться до самой ночи, которой у меня не осталось.

Я опустился на колени у корней, положил обе ладони на кору и потянулся к дереву тем самым чутьём, что открылось мне на поляне стража. Из памяти всплыли слова доимперской вязи. Затворить русло по слову корня.

— Затворись, — сказал я вслух и подтолкнул это слово живкой в ствол.

Дуб никак не отреагировал. Русло на закат на мгновение дрогнуло и потекло дальше как ни в чём не бывало. Резерв в углу зрения сполз с пяти на четыре. Не вышло.

Я стиснул зубы и попробовал иначе. Слова из памяти стража легли не так, как я их произносил. Старейшины на той живой поляне не глушили русло насмерть. Они уводили поток в сторону, к другому узлу за холмами, отбирали у спящего его пищу и отдавали её земле, которая примет. Значит, и мне сток затыкать было ни к чему. Его следовало повернуть.

А куда мне поворачивать, как не к себе.

Мой участок за эти дни налился живкой доверху. Сотня рук вскрыла новые земли, помидофель тянул из почвы силу и возвращал её сторицей, и она ждала русла, по которому потечёт дальше. Я представил себе эту жажду, эту раскрытую навстречу землю, и повёл слово корня в поворот, от Вернера прочь, к своей борозде, вспомнив текст, который расшифровала мне мать Руфь.

— Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять, — выдохнул я. — По слову корня, поверни на мою борозду.

На этот раз дуб откликнулся всем стволом. Кора дрогнула у меня под ладонями, волна жизненной эссенции прошла от корней вверх, и светлые жгутики живки, что тянулись на закат, замедлились, словно засомневались, и начали, один за другим, заворачивать в мою сторону.

Я вёл их осторожно, стороной обходя то тёмное, тяжёлое русло, что уходило вглубь, к печати. Спящего под ней я тревожить не смел. Стоило моему потоку качнуться к нему, и я тут же отдёргивал слово назад, нащупывал обходную тропку и вёл живку мимо, к своему участку.

Пожухлая листва надо мной шевельнулась. По ветвям прошёл шелест, кора налилась цветом, а трещины в земле у корней начали медленно затягиваться.

/Русло перенаправлено. Питание регионального узла восстановлено./

/Резерв: 6% и растёт. Угроза необратимого увядания отведена./

/Побочный эффект. Приток живки к соседнему участку № 45-В прекращён./

Я отнял ладони от коры и сел прямо на землю, привалившись спиной к стволу. Вот и всё. Узел будет жить. А сосед Вернер поутру не досчитается силы в своей земле, и зерно у него пойдёт пустое, и обозы в голодающий центр поедут наполовину гружёные. Я знал, чем это ему обернётся, и знал, что своими руками толкнул его к разорению. Только выбор у меня был простой. Или Вернер сядет на мель, или узел умрёт, а вместе с ним рассыплется печать, и то, что дремлет под ней, откроет глаза. Второго я допустить не мог никак.

Домой я возвращался уже в сумерках, вымотанный донельзя.

Участок мой было не узнать. Там, где утром валили лес, теперь белели ряды свежих пней, а вдоль опушки выросли палатки и шалаши. От костров тянуло дымом и варевом, у котлов сидели переселенцы, хлебали похлёбку деревянными ложками и переговаривались вполголоса. Кто-то уже завалился спать прямо на лапнике, набегавшись за день до упаду. Пахло смолой, дымом и едой, и от этого запаха у меня немного отпустило в груди.

Ванда перехватила меня у самого крыльца. Оглядела мою грязную, мокрую одежду, ссадины на руках и всплеснула ладонями.

— Господин Мейер! Да где ж вас носило? Вы на кого похожи! Весь в тине, в глине, будто вас черти по болоту таскали!

— Почти угадала, — буркнул я. — Таскали, только не черти.

Она открыла было рот, чтобы выспросить подробности, но я