камень широкой сетью, живые, светлые на изломе, и уходили в песок на дно следующего зала. Такого леса под землёй я не видел ещё ни разу. Каждый корень был толщиной в мою ногу, и все они шли вниз, к воде, потому что она тут стояла у самого края песчаной отмели.

Валерьян подплыл к ближнему корню и завис возле него.

— Твоя работа, — сказал он.

— Моя, — узнал я.

Печать почувствовал сразу, всем нутром, и заметил в ней перебой. Живой узел, который я вязал год назад, ходил рывками, как ходит сердце при той аритмии, которую слушал у мага в подвале. Между толчками стояли паузы, которые делались длиннее у меня на глазах.

Печать пила из Истока, который я запер собственной кровью.

— Всеволод, — позвал Виктор от стены. — Иди сюда, тебе надо это увидеть самому.

Я подошёл и попросил грибы в этом месте посветить поярче.

И увидел, как из чёрной воды у дальнего края отмели поднимались тонкие нити и тянулись вверх, к светлым корням. Три из них уже присосались и натянулись, слегка подрагивая.

— Твари его пьют, — сказал Виктор. — Дерево слабеет, и они лезут. Как волки на подранка, Сева.

— Тогда надо выяснить, сколько у нас времени, — ответил я.

Затем приложил ладонь к живому корню и постоял с закрытыми глазами.

— Дерево большое, соку в нём пока ещё много. Если бы просто сохло, тянулось бы недели три. Твари же за ночь высосут. Может, за две, — заключил я после магического осмотра.

Вывод мне совершенно не понравился. Вариантов было два, и оба не по душе.

В первом я вскрываю Исток. Печать наливается обратно, узел держит границу, юго-западный участок остаётся под замком. Вместе с водой Исток получает и Владимир, который пьёт всё, до чего дотянется.

Про второй вариант думать совершенно не хотелось. Если принять его, то печать умирает максимум через два дня. В границе моего рода появляется вторая дыра, и на этот раз я буду знать точно, кто и когда её открыл.

Валерьян висел над водой и смотрел на серые нити, и лицо у него подёргивалось.

— Внучок, — проговорил он тихо. — Ты бы дерево спас. Печать ведь ставили не мы с тобой.

Про то, что именно эту печать я самостоятельно возрождал, решил старику не напоминать. Не в этой ситуации.

Однако эту же печать в теории я мог поставить заново. Второй раз, третий, любое количество раз, пока во мне есть кровь, а на моей земле растут дубы.

На это нужно много сил, и войну с бушующим хозяином тогда придётся отложить. А за это время он со своими тварями от моих деревень и камня на камне не оставит. Ведь в полной силе хозяин будет ненамного слабее самого первого, сидящего в листке, а я помнил, сколько магов пало, чтобы всего лишь заточить его. И это не считая обычных людей. Нет, таких жертв моей земле не надо.

Я подошёл к самому краю отмели и посмотрел на левую ладонь, перетянутую платком. Кровь под ним запеклась, но платок был не самой большой моей проблемой в тот момент.

— Виктор, отойди на десять шагов. Слава, ты тоже. Хочу кое-что попробовать, — предупредил их.

Я опустился на колено, положил ладонь на живой корень и потянулся своим чутьём по нему вверх, к дубу, через три с половиной версты камня и земли.

Дерево отозвалось на мой зов почти мгновенно. Рана под моей ладонью дёрнулась, сердце пропустило удар, потом ещё один, и я почувствовал древо целиком, от корней до самой кроны.

И очень быстро я увидел главное, на что раньше не обращал внимания.

Печать сама по себе никакой силы не держит. Она работает насосом, и весь вопрос в том, откуда этот насос берёт энергию. Предки вешали свои узлы на само дерево, на его собственный вековой ход соков, и такие узлы жили ровно столько, сколько жило дерево. Я в своё время сделал иначе, потому что дуб после Тенелиста стоял пустой, качать ему было нечего, и я подвёл к нему воду Истока.

Печати не нужен был именно мой Исток, ей требовалось что-то живое, что никогда не иссякнет.

И тут я вспомнил: именно такая вещь лежала у меня за спиной. И весь мой род в своё время не смог придумать, как её уничтожить.

— Виктор, — позвал я. — Иди сюда, разговор на две минуты.

Сокольников подошёл, и я объяснил ему свой расчёт. Проговаривать вслух мне всегда выходило дешевле, чем ошибаться молча, и привычку эту я сохранил из прошлой жизни вместе со всем остальным.

— Смотри, что мы имеем. Первое: сердце уничтожить нельзя, это проверено всем моим родом, и повторять ошибки прошлого я не собираюсь. Значит, его надо куда-то деть, желательно навсегда.

— Согласен, — кивнул Виктор.

— Второе: печати нужна подпитка, а Исток теперь заперт и открывать я его не стану. Значит, узлу нужна новая опора. Третье: дуб сохнет, твари уже на нём, и до утра он не дотянет. Отгонять их смысла нет. Этих уберем, отойдём, и через пару минут новые присосутся, как пиявки.

Виктор посмотрел на мою сумку, потом на корни. Соображал он быстро, и в этом мы с ним сходились.

— Всеволод, ты хочешь посадить эту тварь в дерево?

— Хочу подвести узел к ней вместо Истока. Пусть печать пьёт из неё, раз уж она всё равно вечная.

— А что с дубом будет?

Вопрос был правильный, и врать я себе не позволял.

— Не знаю, — ответил я. — До меня внутрь печати живое существо никто не сажал, спросить не у кого. Может статься, дерево возьмёт и вытянет. Может, я к утру потеряю и печать, и дуб. И в таком случае придётся делать новую печать уже на другом дереве.

Про расплату за погибший дуб я промолчал.

— Ясно, — сказал Виктор.

Валерьян до этой минуты висел молча над отмелью, и вот тут его прорвало.

— Не смей! — голос деда сорвался на крик. — Внучок, ты слышишь меня? Не смей клетку вскрывать! Ты её сейчас откроешь, и всё, что дед мой берёг, псу под хвост уйдёт!

— Клетку я вскрывать не собираюсь, — сказал я прямо.

— А как ты её тогда в дерево посадишь?

— Не вынимая, — я поднял шкатулку в холстине и показал ему. — Я эту клетку целиком в другую положу, дед. Побольше размером и с корнями.

Валерьян завис, осмысливая мои слова, и на лице его возникло понимание.

— Так ведь оно оттуда пить начнёт, — проговорил он наконец.

— Начнёт. Только тяга пойдёт в обе стороны. И печать