от себя не ждал. Всю жизнь он отказывал людям играючи: разводил руками при полных баках, сокрушался вместе с отъезжающими и получал от этого тихое удовольствие человека, который знает больше собеседника. Отказывать взаправду оказалось совсем иным делом. Прежде такой отказ кончался тем, что человек всё-таки платил втрое больше; теперь он уезжал злым, и в железном ящике от этого не прибавлялось ни копейки.

Ещё Хлудов заметил, что дневная табличка на его колонках впервые за зиму перестала быть выдумкой, и от этой честности ему было особенно тошно.

По тракту тем временем шли колонны.

Появились они на исходе первой недели и шли теперь всякое утро, вскоре после рассвета, из-за поворота у заставы. Впереди катила машина с солдатами, следом восемь или десять автоцистерн, крашенных в казённый серый, замыкал ещё один автомобиль охраны. Шли не таясь, ровно, среди бела дня. У заставы колонну останавливали, старший подавал в окно бумаги, караульный сверял, отдавал честь, шлагбаум поднимался, и всё это занимало времени меньше, чем Хлудову требовалось, чтобы выйти на крыльцо и застегнуть шубу.

Выходил он каждое утро. Стоял у перил, кланялся старшему колонны, если тот смотрел в его сторону, и провожал машины жадными глазами до самой последней.

Считал он при этом не цистерны. Цистерны считать было незачем, он и так видел их насквозь: по тому, как просела машина на рессорах, как её ведёт на укатанном снегу, как тянет мотор на подъёме, и знал, сколько в каждой, с точностью до двух вёдер. Хлудов считал деньги. Одна такая колонна по нынешней его ночной цене стоила больше, чем вся нефтебаза выручала за месяц в самые жирные меншиковские годы, и всё это проезжало мимо его сухих колонок по разу в сутки, шесть дней в неделю.

И вот тут начиналось то, от чего он не спал.

Что рынок пуст, Матвей знал точно: проверял сам. Перебирал он и то, откуда готовое горючее могло взяться помимо рынка, перебирал по три раза за ночь, вспоминая всё, что писали ему старые знакомцы. Выходило разве что одно: казна привозит топливо откуда-то с юга, с большой воды.

Всякий раз он упирался в глухую стену, за которой не пряталось ни хитрости, ни воровства, ни чуда. Там работал механизм, и механизм этот ему не поддавался, а не разобрать чужую денежную машину до последнего колёсика он не мог. Досада присутствовала двойная: наполовину мастеровая, вроде той, с какой слесарь вертит в руках замок, отпертый без единой царапины, и злится не на вора, а на себя. Вторая половина была простой чёрной завистью человека, у которого пусто, к тому, у кого полно.

К концу недели он поймал себя на скверной привычке. Стоя на крыльце, он считал проходящий груз так, будто тот уже налит в его цистерны: вот эта машина дала бы ему выручку за две недели, три следующие — за полтора месяца, а вся колонна разом закрыла бы ему зиму, и весну, и, пожалуй, всё остальное.

Взять это было нельзя. Топливо шло казённое, при охране, среди бела дня, по тракту, где всякую машину знали наперечёт. Матвей дожидался, пока последняя машина скроется за поворотом, возвращался в контору, садился к раскрытой книге с её четырьмя строчками и до самой ночи не мог думать больше ни о чём.

А затем к нему в гости заявился один прелюбопытнейший человек…

* * *

Брат позвонил мне за неделю и попросил вечер. Не десять минут между докладами, не «загляну, если будешь во Владимире», а целый вечер, назначенный заранее, и это говорило о положении дел убедительнее любого рапорта. Синеус не из тех, кто уславливается о встрече с родным братом. Раз он на это пошёл, дело было такое, которого в коридоре не решить, и понимал он это сам.

Баньку истопили с полудня. Стояла она на заднем дворе моего угрюмского поместья, срубленная в тот же год из кедрового кругляка, и была она в княжестве едва ли не единственным местом, где меня не преследовала ни одна государственная бумага. Вечер предпоследней недели ноября выдался холодный и безветренный, снег звонко скрипел под ногами, из трубы валило прямо вверх. Синеус приехал один, без охраны и без адъютанта, в новеньком полушубке поверх мундира, и с порога, не здороваясь, потянул носом и одобрительно кивнул.

— Дубовые запарил?

— Берёзовые, — я подал ему шайку. — Дубовые ты в прошлый раз все измочалил.

Говорить в первый заход не имело смысла.

Я зачерпнул ковшом горячей воды, кинул туда ложку кваса и щепоть сушёной мяты, размешал и только после этого вылил на камни, одним махом, от дальнего края к ближнему. Чистым квасом не плещут: сахар на камнях горит, и вместо хлебного духа выходит палёный, а нагар потом не отскоблишь. Ковш ушёл в шипение, жар поднялся к потолку и оттуда пошёл вниз, сухой и злой, и в бане запахло характерным ароматом.

Брат влез на верхний полок, велел поддать ещё, я поддал, и он потребовал снова. Жар стоял такой, что дышать приходилось через раз, а ему всё было мало. Пар почти не брал его в отличие от обычного человека. Кожа у него краснела, как у всех, потом эта краснота сходила, не успев набрать силу, будто тело торопливо убирало за собой следы. Оттого жар Синеус держал такой, что дышать приходилось через раз, пока я не сказал, что пришёл париться, а не гореть.

— Слабеешь, брат, — ехидно заметил он, глядя в потолок.

— Ты жульничаешь, — с улыбкой я расслабил все мышцы. — С тобой в жару тягаться, что с каменкой спорить, кто дольше выдержит.

Веником брат работал добросовестно и с оттяжкой, и хлестал так, что впору было усомниться, кто тут кому старший. Отплатил я ему тем же, и досталось ему дважды, до кваса и после, а он кряхтел, ругался и требовал ещё, и столько простой радости было в том, как он охает, что я поневоле вспомнил человека, которого вытаскивал полумёртвым из-под развалин Чёрного Вигвама в Детройте.

Угомонился он только под конец. Вытянулся на полке во весь рост, и первые минуты ещё косился на дверь, по привычке человека, к которому день и ночь ходят с бумагами, а потом перестал. Кулаки у него разжались, дыхание сделалось глубоким и редким, и складка между бровей, не сходившая у него месяцами, разошлась сама. Никуда он в этот вечер не спешил, и я не помнил за ним такого с самого лета.