морфию. Теперь же по прошествии этих нескольких дней сомнения вновь посетили ее. Все признаки того, что князь ее любит или чувства его к ней на грани любви, перерасти в которую не дает лишь ничтожная черта сомнения, как-то поблекли, стерлись и перестали быть явными и убедительными. Так порой счастливые, яркие и красочные сны к вечеру, а иной раз к утру, теряют свои краски и очертания, становятся жалкими и смутными воспоминаниями, а порой вызывают иронию и усмешку. Как без поддерживающих инъекций прогрессирует заболевание, так и чувства Софи требовали поддержки – что-то нужно было обнадеживающее получать извне, из чужих уст, хоть иногда. Но пока Софи оставалась со своими мыслями и чего-то ждала, все неотразимо скатывалось снова и снова от белого к черному. Нынче же она решилась, наконец, посетить свои родные палестины, повидать матушку с батюшкой. Да и отвлечься от сомнений и дум тяжких и бесполезных не мешало бы. Надавав кучу заданий по уборке и ремонту квартиры своим слугам, Софи отправилась в дальний путь в деревню. Перед этим она заехала в почтовое отделение, чтобы отправить телеграмму родным о своем приезде. Там она встретилась со своим обожателем телеграфистом Мишелем. Он удивил ее своей растерянностью и рассеянностью. Он чем-то был то ли взволнован, то ли расстроен, излишне застенчив, путался в словах, но Софи не стала допытываться. Позже, сидя в купе пассажирского поезда, она вдруг поняла, что Мишель не иначе, как о чем-то осведомлен. Он, возможно, даже встречался с князем. А не рассказал ей о встрече лишь потому, что ревнует. Может быть князь что-то ему сказал о своих чувствах? Разве не это ли хорошая новость, – подумала она, но тут же одернула сама себя, ибо это было лишь предположение вовсе ничем конкретным не обоснованное.

В деревне же с раннего утра тщательно готовились к приезду молодой барыни из города. Ближайшая станция, где останавливался курьерский поезд, находилась в сорока пяти верстах от родной колхозной усадьбы Софи. До ее приезда оставались считанные часы. Старый председательский домик о четырех белых колоннах, казалось, расшатался и вот-вот рухнет от той беготни и суматохи, которая была затеяна по случаю приезда дочери – уборка во всех помещениях, срочный ремонт снаружи и внутри старинного здания, подготовка комнаты для дочери, стряпня на кухнях и прочие, порой не обязательные, приготовления. Топились печи, а в них пеклись хлеба, пироги, щи и запеканки. Жарились блины на сковородках. В зале накрывались столы. Колхозных девок в срочном порядке послали в лес собирать грибы и ягоды, хотя сезон еще только-только начинался. Мальчишек отправили на речку удить рыбу и ловить раков. Доставались из погреба соленья, бутылки с наливками и банки с вареньем.

Всех выгнали из людской избы, всем надавали заданий. Александр Модестович между приказами тайком принимал какие-то порошки, успокаивающие нервы, а то и выпивал стопку другую дешевого коньяку, бутылки которого прятал за книгами в своем кабинете и в других местах, одному ему известных. Алевтина Савишна вся раскрасневшаяся бегала из комнаты в комнату и следила за выполнением заданий. И все ей было не угодить, везде она находила недочеты с недоделками, ругала девок и мужиков за лень и нерасторопность, за неловкие манеры, грозилась всех их высечь розгами.

– Батюшки мои, флигель-то, флигель, – охала она, – ведь запущен-то вестимо, не ухожен. А вдруг Софьюшка пожелает во флигеле-то почивать, как бывало в детстве. Пылища там да паутина с мухами по углам. И лампа-то там небось без керосина с тех пор так и висит. Ой, что ж это делается-то, святые классики, ведь и занавесочки-то, их же тоже надо, и портретик спасителя Ильича в уголок.

Ежели какая-нибудь краснощекая из девок пробегала мимо, шлепая босыми ногами, то Алевтина Савишна обязательно должна была одернуть и побранить ее как следует:

– Что ж это ты, дура нерасторопная, бегаешь туды сюды, пустыми руками болтаешь. Вон глянь, ведро-то стоит посередь комнаты, возьми да и захвати заодно, вынеси в сени, а то раз-беглась тут незнамо зачем, лишь бы вид показать.

Глянув в окно, она тут же находила какой-нибудь другой изъян:

– Трифон, хорош вертушки крутить, нашел время табаком баловаться. У меня, гляди, понюхать табачку ни трошки времени, а он расселся тут на пенечке. Козелок-то Александра Модестовича в порядке? До чугунки-то еще доехать надо ко времени, к курьерскому, да не застрять где-нибудь на полдороги. Глянь, не спустило ли колесо аль с мотором чего не так. Да стеклы-то, стеклы протри как следует, дурень лохматый, а то вон пылища какая, с палец толщиной будет. Шапкой-то зачем, дубина ты неотесанная. Поди тряпку возьми у Марфы, скажи я велела. Смотри, опоздаешь, или чего случится, велю к кнуту присудить. Ты меня знаешь.

Готово ли все было к встрече Софьи Александровны или нет, но спустя несколько часов за поворотом дороги вдруг показался вечно сопливый деревенский дурачок Сенька-поручик. Он бежал сильно запыхавшись, размахивал руками и сердце его груди колотилось, словно раненая птица. На его тощем, прикрытом грязными лохмотьями, теле болтались самодельные ружья и автоматы, сделанные им самим из старых досок и поленьев. На голове еле удерживалась фуражка непонятного происхождения, кажется видавшая не только боевые сражения, но и, возможно, побывавшая на морском дне и под пламенем пожара. Был он бос, хотя считал себя с рождения военным.

– Едут, едут, едут – кричал он уже издали всей деревне, не замечая своих соплей. Он был в восторге от счастья и от того, что, находясь на боевом посту, первым заметил клубы пыли у горизонта над рощей. Оттуда выглядывала та единственная дорога, по которой можно было добраться до колхозного поместья и которую Сенька каждый день ходил охранять, считая ее важным стратегическим объектом. Крестьяне тотчас бросили свои дела и скучились возле председательского дома чуть в стороне, освободив место хозяевам у парадного входа. Вскоре распахнулись двери дома, и на улицу выбежала Алевтина Савишна в новом белом чепце, а за ней следом появился и Александр Модестович. Подъезжал действительно знакомый всем колхозный газик. Последние сомнения рассеялись, когда встречающие увидели лицо молодой женщины, белевшее в приоткрытом окне подъезжающей машины.

– Софьюшка ты наша, радость моя ненаглядная, наконец-то, – воскликнула Алевтина Савишна и бросилась обнимать выпорхнувшую из козелка дочь, оросив ее дорожное платье своими слезами. – Наконец-то, слава святым революционным классикам, а то я уж думала сердце мое материнское не выдержит. Видел небесный председатель наш Владлен страдание мои. Доченька ты наша, городская, красавица, расцвела-то как, да слезы-то, вишь, мешают, рассмотреть тебя не дают