две жемчужины со своего камзола ради меня, только чтобы доставить удовольствие и доказать свои чувства.

– Я съем зубную щетку ради тебя. Она больше, – острит из моих недр попугай.

Императрица повелевает мне замолкнуть и не трогать князя, про которого невидимый голос объявляет:

– Князь Потёмкин!

Пока я слышу музыку и выстрелы орудий, пока я вижу проплывающий броненосец, увешанный трубами духового оркестра, императрица быстро поднимается, достает веник и совок, прячет курительные принадлежности, заметает пепел. Всё это делается очень быстро и выказывает привычку к всякой жизни. Откуда-то из ниоткуда императрица извлекает миндаль – как будто срывает с себя, как с миндального дерева. Миндаль она кладет в рот, чтобы перебить запах табака. Как раз входит князь Потёмкин. Это крупный мужчина, унизанный жемчугом. Учтиво поклонившись императрице, он накидывает огромный ослепительно-белый платок на свой нос, который делается при этом как вулкан под снегом. В зале пахнет окаменевшим навозом.

– Кто здесь? – задает князь Потёмкин классический вопрос рогатых мужей и престарелых любовников.

Только теперь я вижу, где Транквилин. Я замечаю его невообразимый чебот. Я вижу чебот как выступающий угол Транквилина и в то же время – как его лицо. Тут же я понимаю, почему я однорук. Можно было догадаться сразу.

– Куда ты дел руку? – ору я на него, потому что мы с ним живем в одном теле, и он не имеет права без моего согласия разгуливать с пустым рукавом.

Вслед за своим чеботом Транквилин невозмутимо выходит из-за портьеры. Кроме одежды, имеющей смутное отношение к определенной географической местности или историческому времени, на нём старо-желтая от пыли щетина, пустой правый рукав заправлен в карман. В левой руке Транквилин держит портфель, в котором позванивают бутылки, как изящные заговорщики и в то же время как их оковы. Транквилин похож на равнодушно открытый рот, полный гнилых зубов. Он действительно распространяет запах окаменевшего дерьма травоядных животных. К изумлению императрицы и ее фаворита, Потёмкин смотрит на Транквилина, как на собственное умопомрачение, – Транквилин проходит через царские покои в нашу комнату.

И во время этого разговора с Петербургом XVIII века я пялюсь на императрицу, как будто сравниваю ее или припоминаю, на кого она похожа. Кажется, вот-вот мои усилия увенчаются успехом, но всегда отвлекают какие-то несуразности.

Транквилин вернулся из скитаний.

– А князь не вспомнил меня. Тебе не показалось, что он ходит несколько изнанкой наружу?

Это первое, что он говорит, выбравшись из долгих странствий.

– Ну, где рука? – уже спокойнее спрашиваю я.

– Всё по порядку, – мурлычет Транквилин (у него хорошее настроение). Он сбрасывает все книги со стола на пол. К потолку поднимается клуб пыли. Транквилин делает такой вид, словно хочет гнусно чихнуть. Я оскорбляюсь, потому что книги были вперемежку со страницами, которые я писал в страшных мучениях.

– Дилетантствуешь? – хмыкает Транквилин.

Я считаю, что он несправедлив ко мне, но молчу и тем быстрее со своей северной, невидимой Транквилину стороны покрываюсь чем-то, как мхом. Это пушистая холодная обида. Одной рукой Транквилин поднимает на стол бутылку, как якорь. Он держит ее с ловкостью фокусника двумя пальцами за горлышко, и рука у него поднимается, как якорная цепь. Транквилин глубоко вздыхает. Подточенный вечным насморком и бесконечной простудой, он сотрясается, как прибой. Сцена, которую Транквилин мимоходом разыгрывает на моих глазах, завораживает меня, и я со стыдливым облегчением начинаю понимать, что сейчас мы напьемся и на протяжении неопределенного времени я не полезу в подземелье к столу пыток; впрочем, я и так не смогу писать. (Я никак не привыкну, что у меня нет руки.) Я замечаю Транквилину, что вот он профукал нашу правую руку, – и теперь мне надо затратить время, чтобы научиться писать левой.

– Никто от этого ничего не потеряет. Ты жалкий любитель! – высокомерно заявляет Транквилин. – Я лично ходил бы в сортир со всеми твоими книгами, в том числе с будущими.

Он говорит это, не прочитав ни строчки, и главное, даже про будущие книги. Я поворачиваюсь к Транквилину своей северной стороной, сплошь покрытой пушистой холодной обидой, и бросаюсь на него. Он ловчее действует левой рукой и тузит меня.

– Я не домашний, как ты! – с удовольствием пыхтит Транквилин.

Пока он отделывает меня, могу сказать, что мы с ним всё-таки живем неплохо. Из множества людей, проживающих по двое и больше в одном теле, один очень скоро душит другого или обращает в трусливое рабство – у нас с Транквилином редкий случай: полное равенство и свободомыслие.

В конце концов мы пьем мировую и закусываем. Я предлагаю Транквилину блестящий батон с маслом. Он разглядывает его, словно неприятельский форт, для-ради провокации возведенный на столе. Транквилин предпочитает простые продукты: хлеб кирпичами, молоко, лук, водку и т. п. Посудой на все случаи ему служит пивная кружка. Сейчас он ест из нее вареную картошку, а на батон смотрит как на троянского коня и не хочет пускать его внутрь. Батон, кажется, воротит от соседства с Транквилином. Источая свой обычный запах, Транквилин нависает над батоном как пыльная швабра. Батон в ужасе: он думает, что сию минуту его выметут на помойку. Я спасаю честь батона, забрав его себе на закуску.

Транквилин рассказывает о скитаниях – собственно, за этим мы и пьем.

– Так ты видел море? – спрашиваю я.

Транквилин рассказывает.

Транквилин идет к морю по теплой реке. Дно песчано и твердо. Транквилин ступает по нему легко, едва различимый шум раздвигаемой ленивой воды сопровождает его. По берегам реки стоят топкие джунгли высотой во много человеческих ростов, а в реке на всём ее протяжении воды Транквилину по грудь. Ширина реки несколько шагов, и по ней можно брести, как по желобу, отталкиваясь от берега к берегу и в то же время вперед, – такой извилистый стремительный путь. Но Транквилин не торопится и приближается к морю с течением реки – он увидит море с той водой, в которую вошел. Для этого перед ним плывет сломанная ветка.

Над Транквилином останавливается ночь и зажигаются небесные светила. Джунгли нежно спят на спине, выдыхая вверх теплый воздух, светила дрожат в нём, как в воде. Транквилин вдруг решает, что он видит тень моря: морские звёзды, ежи, кораллы, жемчуг. Транквилин раздосадован, что увидел море раньше времени. Он больше не смотрит вверх. Иногда ему попадаются карточные домики лилий на зеленых столах. Он осторожно отгоняет их в сторону, как легкий пассат. Транквилин чувствует себя отмелью, парусом, медузой, штилем – он заранее переживает внутри себя назначенную встречу.

Легко, тихо и долго идет Транквилин. Ему нравится эта