меня немало! И кажется, отвертеться от всех разом точно не выйдет. Но…

Они ещё не догадываются, с какой информацией сюда пришёл я.

— Что ответчик скажет на обвинения? — Владимир Максимович повернул ко мне бледное лицо. — Признаете вину? Будете отрицать? Или же попросите снисхождения?

Я поднялся. Астахов набрал воздуха в лёгкие и задержал дыхание.

Пора сделать первый ход.

— Ваша милость, — заговорил я. — Ни признавать, ни просить снисхождения я не стану. На каждое из обвинений у меня и моего юриста готов ответ, и ответ полный. Но прежде я прошу занести кое-что иное в Уложение.

Владимир Максимович чуть склонил голову набок.

— Говорите, — попросил он.

— Мы с Аркадием Аристарховичем явились сюда не оправдываться. Вместо этого мы будем обвинять! — заявил я. — И прежде чем это собрание разойдётся по домам, по меньшей мере один из тех, кто сидит сегодня в креслах истцов, покинет этот зал под стражей.

Вот и всё. Первая фаза моего плана началась.

Глава 8

В зале повисла тишина. Слышно было только скрип пера — секретарь в другом конце зала уже вовсю записывал весь ход начавшейся тяжбы.

Каждый в этом помещении пытался понять, не послышались ли людям то, что я сказал. Очевидно, меня сейчас считают скорее наглым глупцом, нежели храбрецом. Но ничего, их мнение ещё изменится.

Я не спешил. Молча ожидал, когда дворяне осознают сказанное мной.

Озёров опомнился первым.

— Это неслыханно, — вскрикнул он и упёрся костяшками в стол. — Обвиняемый смеет угрожать почтенному собранию. Вы слышали? Он намерен обвинять нас! Нас!

— Барон Дубровский забывается, — поддакнул рядом Чернов. Голос у него дрогнул на середине фразы, и я это отметил. Человек, уверенный в своей правоте, так не говорит.

Стужев поднял ладонь, и оба замолчали.

— Граф Озёров, барон Чернов, — произнёс Стужев негромко, но зал расслышал каждое слово. — Здесь говорю я, и я здесь решаю порядок, в котором говорят остальные. Ещё одна реплика без моего дозволения, и я внесу её в протокол как неуважение к разбирательству.

Чернов сел. Озёров задержался на лишнюю секунду, давая понять, что подчиняется не из страха, а из вежливости, и тоже опустился на место. Старый приём. Я таких видел сотни на переговорах, где проигрывающая сторона цепляется за позу, когда аргументы уже кончились.

— Барон Дубровский, — Стужев перевёл взгляд на меня. — Ваше заявление я отмечу. Но разбирать мы будем по порядку, обвинение за обвинением. Если всплывут факты против истцов, они будут рассмотрены. Если это окажется пустой угрозой, она будет рассмотрена тоже.

— Понял, Владимир Максимович, — ответил я. — Я готов отвечать по порядку.

«По порядку» меня вполне устраивало. Каждое обвинение мы с Астаховым уже разложили по полочкам. У нас всё готово. Три претензии, три ответа, и в каждом ответе своя мина для тех, кто эти претензии подал.

Астахов пока не спешил вступать в дискуссию. Он молчал — и это хорошо. Хороший юрист всегда молчит, пока не наступит нужное мгновение, когда одно его слово может превратится в удар.

— Первое обвинение, — Стужев заглянул в лист. — Барон Дубровский своими магическими опытами разрушил защитный барьер, сдерживавший Поволжскую аномалию, чем поставил под угрозу Саратовскую губернию, а возможно, и сопредельные земли. Истец — граф Озёров. Что скажете?

Вот оно. Самое тяжёлое из трёх. Если меня смогут обвинить в этом, то остальные можно и не разбирать. Меня лишат титула, изгонят с моих земель. Возможно, даже отправят на каторгу. А для меня это верная смерть. Я не могу расставаться со своим лесом.

Озёров не зря поставил первым именно это обвинение.

Настало время разыграть свой главный козырь. Я не стану отвечать сам.

Не для того я этот «козырь» так долго готовил.

— С позволения собрания, — заговорил я, — по этому обвинению буду говорить не я, а свидетель. Сергей Викентьевич Северский.

Я повернулся к скамье, где сидел старик.

Он медленно поднялся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы набраться сил для ответа.

И меня начало напрягать его поведение. Он молчал достаточно долго, чтобы мы с Астаховым уже могли почувствовать подвох. В голове крутилась лишь одна мысль.

Северский не тот человек, на которого можно поставить и спать спокойно. Одно его слово против меня — и отболтаться уже не выйдет. В прошлой жизни я называл это «риск контрагента». Подписываешь сделку, а партнёр в последний момент может всё переиграть, и юристы тут уже не помогут.

Но одно я знал точно. Северский дал мне слово. И в тот момент я видел в его глазах искренность и раскаяние. Он не должен меня предать.

— Я скажу правду, — хриплым голосом произнёс Северский. — Барьер разрушил не барон Дубровский. Барьер разрушил я.

Зал выдохнул разом. Кто-то привстал. Озёров дёрнулся, будто его ударили.

Северский говорил недолго. Рассказал, что делал у границы аномалии, почему и каким образом всё пошло не так, и я слушал вполуха, потому что эту историю знал и без него. Меня интересовали лица. Я смотрел, как наклоняется вперёд Бойков, как мрачнеет Стужев.

— Он лжёт! — Озёров всё-таки не выдержал. — Дубровский его подкупил! Этот человек при смерти, ему пообещали лечение, спасение, что угодно! Он скажет что угодно за глоток жизни!

Удар был хорош. Звучит очень логично. Я бы сам поверил словам Озёрова, если бы оказался кем-то из дворян со стороны. Всё так и выглядит. Умирающий, которого приютил обвиняемый, вдруг берёт на себя чужую вину.

— Это серьёзное замечание, — сказал Стужев, повернувшись к Северскому. — Что вы ответите?

Северский выпрямился. Болезнь болезнью, но в этот миг в нём проступило что-то от прежнего человека, того, кто когда-то держал в руках власть и не привык, чтобы её оспаривали.

— Вы считаете, что меня можно подкупить, граф? — бросил Северский Озёрову. — Смеете порочить моё имя? Что ж, обойдётесь без такого удовольствия. Мои слова — правда. И я готов принести магическую клятву.

В зале снова стало тихо.

Магическая клятва. Здесь это не фигура речи.

Человек связывает силой своё слово, и если слово ложно, сила забирает жизнь на месте. До чего любопытно устроен этот мир!

Казалось бы, дай такую клятву приносить каждому свидетелю, и ни одно дело не затянется. Но так уж вышло, что магической клятвой пользуются нечасто. Когда-то, по слухам, пробовали ввести её как обязательное правило, и правило не прижилось.

Дворяне рассудили так, что клятва — это не повинность, а право. Возможность, которой человек распоряжается сам. Заставить аристократа поклясться жизнью никто не может. А предложить её самому, чтобы разом перерубить все сомнения, дозволено.

Северский воспользовался