— Хорошо, — выдыхает отзывчиво.

— Ладно, — произношу я, закрывая файлы. — Основа для работы есть. Я подумаю, и позже обсудим твое восстановление. Почувствуешь усиление боли — сразу ставь меня в известность.

— Договорились, — кивает он.

Его согласие очень похоже на начало нормального делового сотрудничества. После нашей борьбы это кажется невероятным облегчением.

Он поднимается, чтобы уйти, но:

— Спасибо, что отнеслась с пониманием. Анют. Я хотел еще кое-что уточнить.

— Спасибо, что принес снимки, — отвечаю простодушно. — Слушаю.

— Все же… Насчет Ильи. Почему ты против, чтобы я на тренировку к нему приехал? Я обещал. Он же ребенок. Будет ждать.

— Давай потом. Работы много.

Мою ладонь накрывает широкая мужская.

— Ты убегаешь от разговора. Я должен к нему приехать. Почему нет?

Глава 18

АННА

Его ладонь оказывается теплой, почти жгучей. Дыхание сбивается, и я инстинктивно пытаюсь освободиться. Назар не держит: отпускает сразу, но след от прикосновения еще какое-то время горит на коже.

— Ты ни мне, ни моему сыну ничего не должен.

— Но я обещал!

— Уверена, тебе не впервой нарушать обещания.

Я как можно спокойнее поднимаюсь и отворачиваюсь к окну, как будто у меня здесь важное дело. Хотя я просто оказалась не готова к этому разговору. Вообще как-то все произошло слишком стремительно. Даже не выходит все спокойно взвесить.

— Ты уходишь от вопроса, — раздается у меня за спиной. Его голос, лишенный привычной железобетонной уверенности, теперь звучит настороженно. Назар останавливается у меня за спиной, чтобы и приблизиться, и сохранить странную неловкую дистанцию. — Я дал обещание ребенку, для которого это важно. Объясни мне, почему нельзя приехать на тридцать минут. Это придаст ему уверенности. А я не буду балаболом.

Пальцам все равно что перебирать: воротник халата или лежащие на подоконнике бумаги.

Почему-то именно этот момент прибивает меня к плинтусу. Я не готова что-то ответить Назару, улавливая идущий из глубины души насмешливый голос: «Трусиха. Тебе просто выгодно промолчать».

Да выгодно! Почему я должна «подарить» ему такого ребенка как Илья? Готовый маленький хоккеист, который боготворит легендарного Черкассова! Это мой сын, а Назар предпочел спорт нашей возможной семье, вот и пусть наслаждается своей жизнью, летящей на дно, с почти отказавшим коленом! Это же было для него великое счастье!

«Потому что это эгоистично. А ты всего лишь боишься остаться где-то на задворках рядом с ненавистной громкой фамилией Илюшиного кумира».

Оборачиваюсь, взглядом исследуя пол. Что угодно, лишь бы не встречаться глазами с ним. Сейчас Назар легко прочтет в нем все: и не тускнеющую до сих пор обиду, и страх, и злость, и бессилие, и ту дурацкую дрожь, что пробегает по рукам.

— Назар, — возражаю я в стол, вновь перекладывая бумаги. — Ты посторонний человек в его жизни. Я не хочу, чтобы вы пересекались вообще.

— Так это твое желание. А он может хотеть другого. Я же помочь ему хочу!

— Тебя никто не просит. Абсолютно!

— Ты не понимаешь! — он подается ближе ко мне. — Я видел, как горят его глаза. Я узнаю в нем себя. Анют! Азарт, страсть! Это знакомое мне чувство, когда утопаешь в подмороженном воздухе! Я таким же был мелким! Вот точно таким же! Если у него будет кто-то, кто поможет ему идти наверх, это же будет намного легче…

— Не смей! — вскидываю голову. — Дурить ему голову этим своим… Хоккеем, — сдерживаю накатывающее волнение и чувство поражения. — Не обсуждается!

У меня сжимается желудок, как будто неприятный спазм вновь и вновь терзает внутренности. Хуже всего, что он прав. Я вижу глаза Ильи. И я так не хочу ему такой судьбы. Да, не мне выбирать, но я… я так не хочу, чтобы он пошел по стопам Назара!

А от того, что Черкассов прав, мне становится еще хуже.

— Он и так горит им, Анют! Это нельзя игнорировать. Его нужно поощрять, поддерживать его. Если бы я в его возрасте…

Его слова душат так, что нечем дышать. Такая взрывная волна боли и обиды заполоняет все мое естество, что пальцы сами впиваются в край столешницы. У меня белеют костяшки пальцев. Я с чувством швыряю в Назара необдуманную фразу:

— А я не хочу, чтобы он был похожим на тебя!

Слова впиваются в него, как кинжалы. Он даже немного меняется в лице, отшатываясь как от удара. Будто я не словом, а ударом пригвоздила его к месту. Секунду, другую он просто молчит, а взгляд его становится колким и безжалостным, а он смотрит сквозь меня. Назад. В свое прошлое.

Мы молчим оба около минуты, я уже хочу указать ему на дверь, потому что сдерживаться с каждой секундой становится сложнее.

— И что же во мне настолько плохо? — оживает он очень не вовремя. — Чего ты так не хочешь видеть в своем сыне, когда он вырастет? Усердия? Заинтересованности в любимом деле? Достигнутый уровень мой не нравится? Лига не та, команда? Что?

— Да в тебе же ничего нет, кроме твоей заинтересованности спортом! — всплескиваю руками. — Ты вообще пустышка! Ты никого и ничего не любишь, кроме себя и своего гребаного ледяного поля! И в душе ты такой же холодный, как и оно! И я не хочу, чтобы Илья был хоть чуточку похож на тебя! Замерзшая ледяная статуя!

Брови его взлетают вверх.

— Да к твоему сведению, не каждый выдержит то, что выдерживал я! И дойдет не каждый туда, куда пришел я! И да, мне приходилось многим жертвовать ради того, чтобы стать тем, кем я стал сейчас!

— Можешь и не напоминать! Я прекрасно помню! Да и сейчас вижу! Ты врешь и изворачиваешься! Ты даже не можешь просто сказать: у меня болит колено! Потому что в миг потеряешь все, чего достиг! Какое счастье так жить, да, Назар? Не имея ни близких, ни любимых людей рядом! А быть вечным магнитом для травм! Это, по-твоему, то, к чему нужно стремиться? Ты точно доволен всем тем, что имеешь?!

— Считаешь, что имеешь право судить меня? Ты даже не знаешь, как жил.

— Да мне-то плевать так-то. Ты для меня просто фамилия в общем списке, — выдыхаю, старясь унять дрожь в теле. — Даже если тебя унесут завтра на носилках, мне будет безразлично, что с тобой случится дальше. Как и всем остальным. Тебе легко найдут замену в команде. Как уже нашли где-то там, за горизонтом. И знаешь что? Любая звезда загорается и гаснет. А чья-то сгорает очень быстро. Возможно, короткого яркого пути тебе будет и достаточно. Но своему сыну я такой жизни не хочу. Так