UK. Больше учёбы там ей понравился уличный танцевальный марафон под дождём и солнцем, под солнцем-дождём.

Учёба удалась и потому, что Олеся к её финалу не почувствовала, что это не её. Студенты разных возрастов, гендеров, судеб практиковались друг на друге. Некоторые брались за друзей и родственников. Олеся боялась применять сильную силу и тем более хрустеть. На коллегах ещё куда ни шло. Боялась на маме, та ворчала. Педагоги посоветовали Олесе сходить к психотерапевту. Но она давно ходила и перебрала нескольких. В том городе, где училась, а потом в Москве. Над Олесей болталась на сопельке депрессия, Олеся от неё уворачивалась с помощью джаз-модерна и танго. Потом танцы прикрыли из-за эпидемии. Иногда получалось танцевать на улице. Двигалась в наушниках дома одна так, что даже соседка грозилась вызвать полицию. Олеся упала однажды на кровать, и депрессия капнула на неё сверху, а потом водопадом придавила. В Москве у неё уже скопилась какая-то своя маленькая неуверенно-массажная практика, без хрустов и блокад, полубесплатная. Мама, ощущая, что дочь беднеет, твердила в трубку, что она так и знала. Олеся почти перестала брать пациентов, танцевать, лежала в съёмной окраинной однушке, выбиралась только к психотерапевтке. Вся Олесина плотность обмякла, погрустнела, каскады помножились, складки сделались глубже.

Из вежливости она встретилась с девочкой, с которой танцевала когда-то квир-танго. Та поспрашивала, просекла Олесину ситуацию, набрала свою маму, включила громкую связь. Олеся очень вежливо отказывалась, объясняла, что не может и не сможет, но очень благодарна. Через неделю она съехала с московской квартиры и двинулась в туристический город в соседней области.

Город был сладкой Русью с церквями, колокольнями, монастырями, белым кремлём, рвом, холмами, речкой. Снег чуть подтаивал, поля лежали многослойно – пего, бело, черно, зелено, бордово, серо. Исторический центр покрывали кофейни, лавки и рестораны. По выходным на площади торговал рождественско-европейского вида рынок. Туристы наваливались на город по выходным, казалось, он треснет посредине и развалится. Олеся поселилась в трёхэтажной гостинице, которой владела мать приятельницы. А ещё бассейном, сауной, спортзалом и массажными кабинетами. Олесю Хозяйка назвала остеопатом, попросила повесить две версии диплома – на русском и на английском. Кабинет Олесе нравился – с большим окном, великанскими потолками, с ползущей вдоль них лепниной. Номер Олесе нравился – французский балкон, жёсткий матрас на большой кровати, большой шкаф и даже маленький холодильник. Правда, унитаз был подростковый, впихнутый между раковиной и стеной. Олеся садилась на него, протискиваясь, а сидела на нём, касаясь бёдрами обеих поверхностей. Дизайн комнаты был чересчурным, но Олеся видела и аляповатей.

Кормили её просто, но сытно в кафе при гостинице за счёт Хозяйки. Город Олесе тоже нравился, здесь не было ничего выше четырёх этажей. У Олеси сразу появились клиенты. Она делала каждый раз перед сеансом и после дыхательную практику. Очень старалась, чтобы получалось что-то остеопатическое, но чаще всего руки делали просто массаж, пальцам передавались страх со слабостью. Туристы редко возражали или замечали. Однажды туристка, взрослая, возраста Олесиной мамы, сказала, что Олеся вон какая здоровая, а так слабо нажимает. Одна нетуристка, из богатых московских переселенцев, долго упрекала Олесю в том, что та просто гладит. Хватала Олесины ладони, надавливала ими на себя, показать, как надо. Олесе делалось очень страшно.

Олеся и тут нашла себе студию танцев. В основном танцевали русские народные. Она не возражала. Ходила на лыжах по полям вокруг города. По выходным к ней иногда приезжали друзья из Москвы, останавливались в её же гостинице или рядом.

Русь-самобранка влияла на жителей. Особенно на туристов и переселенцев, состоящих из богатых людей и творческих людей. Жёны олигархов носили вариации народных платьев. Хипстеры обряжались в жилетки, рубашки, шапки с огурцовым и цветочным паттерном. Туристов водили гиды в средневековых нарядах. Многие пытались соответствовать городу и иногда выглядели обрусевшими сильнее, чем он. Тут серьёзно отмечали церковные и языческие праздники, шире советских. Практиковали старинные ремёсла, ритуалы и увеселения. На площади на выходных играли на гуслях. Народ бедный и коренной, равнодушный к Руси своего города, пил пиво, скучно смотрел на куски дерева со струнами и слушал, выплёвывая на брусчатку времён стрелецкой казни семечкины обёртки.

Но город окутывал русский дух, дышал на всех без разбору: богатых и неблагополучных, переселенцев, туристов и давно местных. Может, он всегда тут сидел в колокольнях, оврагах, подвалах, под водой, а может, его завезли недавно приезжие, которые напомнили пережатым советским и постсоветским, что это такое, эта вот Русь. Олеся обращала внимание, что люди здесь чаще употребляют посконные фразеологизмы и выражения, веруют не только в Бога, но и в чудеса и чудесных существ, оставляют еду домовым, кикиморам, читают заговоры. Пару раз Олеся на лыжах встречала голддиггеров с металлоискателем. Они не смущались ни перед ней, ни перед зимой, ни перед законом, запрещающим искать тут. Многие в городе были уверены, что ходят по сокровищам.

Ещё не стаял снег, а страна Олеси шагнула в катастрофу. Олеся узнала об этом, придя в номер после работы. Она перезванивалась и переписывалась, плакала. Депрессия снова улеглась на Олесю всем своим весом. Писали друзья из Британии, очень сочувствовали, спрашивали, будет ли революция. Откуда Олеся знала. Она умирала от ужаса. Людей богатого или хипстерского толка в городе поубавилось. Туристов стало немного меньше, клиентов у Олеси тоже. Она жалела, что уехала из Москвы, так редко видела друзей, а теперь они уезжали из страны или планировали. Что думают коллеги, у Олеси не находилось сил спрашивать. С матерью Олеся ругалась страшно в переписке, с отцом голосом по телефону. Она не могла поверить в то, что от них слышала. Делала дыхательные упражнения. Поняла, что они вроде как заколдованные, решила больше с ними не обсуждать катастрофу.

Хозяйка сделалась деловитее. Она говорила на редких обсуждениях, что война – это очень плохо, но если бы мы не, то американцы бы на нас напали. Олеся осунулась. Каскады её тела повисли грустно. Местные гостиничные затихли и померкли. Переживали, что не будет клиентов. Город жил туризмом. Когда пришли в себя, к Олесе принялись приезжать на выходные друзья, чтобы попрощаться перед отъездом из страны, селились в опустевшей гостинице, Хозяйка делала им скидку. Олеся водила дорогих и приятных ей мужчин и женщин по сказочной Руси, обнимала их на прощание, сжимала их в своих тёплых мягких объятиях, расставалась с ними за всю Русь.

Хозяйка решила взбодрить подчинённых баней. Олесе было неловко отказывать, хотя сидеть в жаре она не любила очень. Тут были уборщица баб Настя, администраторка Марина и повариха Галина, сама Хозяйка. Все голые и весёлые, свойские, расслабленные. Кто молодее, кто полнее, кто худее, кто старше. Олеся смущалась видеть все эти голые женские штуки вроде обвисших грудей, шрамов от кесарева, жёванной морщинами и целлюлитом кожи, висящих волосатых мешочков половых губ и складок, складок, складок. Она злилась на себя за это. Считала, что вроде бы давно уже прошла огромную работу, чтобы не чувствовать себя так по отношению к остальным и не стесняться своего тела, а тут чего-то чувствовала себя сложно, единственная в этом жарком деревянном коробе куталась, закрывала себя. Хотела отделить себя от остальных. Все хихикали над ней. В углу пиликали специально принесённые кузнечики. В разговорах вскрылось, что Олесино тело единственное в этой бане, что никогда не надевало свадебного платья. Хозяйка вдруг ужасно задрожала, запричитала, что Олеся останется невенчанной, а вот будет настоящая большая война, и мужики совсем исчезнут. Баб Настя предложила гадать на жениха Олесе. Все сразу согласились, покивали.