Ханна могла бы выйти на связь или вернуться, — говорит она, прижимая кружку к груди. — Чтобы увидеть бабушку. Теперь, когда мама умерла, можно сказать, что Ханна тоже.

— Но Ханна не знает, что мама умерла, — говорю я ей. — Откуда?

— Это первое, что она спросила, когда позвонила в прошлый раз, — не слушая меня, с горечью продолжает Салли, — «Как бабуля?» Не «как у тебя дела? Извини, что заставила волноваться». Нет, ее интересовала только ее проклятая бабуля.

— Они были очень близки, — говорю я. — Ее можно понять. Она должна знать, что произошло. Мама бы хотела, чтобы она знала.

Салли трясет головой.

— Если бы ты только знала женщину, которую знала я, — говорит она. — Такое чувство, что у нас с тобой разные матери. Она превратила мою жизнь в ад. Что бы я ни делала, все плохо. Ты сдала все экзамены и стала известной журналисткой. Ты была ее любимицей. В то время как я только и смогла, что родить, но даже тут, по ее мнению, я умудрилась налажать по полной.

— У тебя есть Пол, — говорю я ей. — Он хороший человек.

— Да что ты знаешь?! — вспыхивает Салли. — Мы с Полом? Все кончено. Он теперь и дома-то не бывает. Видеть меня не может.

Я не могу больше смотреть, как она себя жалеет.

— Разве можно его в этом винить, Салли? Не так-то просто жить с алкоголичкой. Тебе ли не знать. Ты ведь в курсе, что есть места, куда можно обратиться за помощью?

— Ох, не наседай на меня, — говорит она, резко вставая с кресла. — Ты заявляешься спустя столько лет и думаешь, что можешь указывать мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я могу сама решить.

Взяв кружку, она идет на кухню. Я слышу, что она наливает себе еще, и сердце у меня сжимается.

— Так что насчет Ханны? — спрашиваю я, когда она возвращается. — Если бы ты попыталась с ней связаться, протянула оливковую ветвь, может, вы бы и помирились.

— Ха, — говорит она с ухмылкой, так похожей на отцовскую, что у меня по коже пробегают мурашки. — Думаешь, Ханне есть до меня дело? Не смеши меня. Она терпеть меня не могла. Заявила, что я сломала ей жизнь. Только этого мне не хватало, чтобы эта девчонка вернулась и начала все усложнять. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Но она же твоя дочь, — возражаю я, делая глоток воды, чтобы успокоиться. — Ты ведь наверняка хочешь знать, что с ней все в порядке.

— Ох, не начинай! — кричит она, ударяя кулаком по диванному подлокотнику. — Все с ней нормально. Греется на солнышке на каком-нибудь проклятом острове. Мы знаем, что с ней все в порядке благодаря твоему большому расследованию, помнишь? Вот любишь ты совать нос куда не надо, Кейт.

Я делаю глоток воды; между нами снова повисает молчание. Она права: когда Ханна уехала, я и правда решила все разузнать, потому что, в отличие от Салли, я волновалась. Характер у Ханны, конечно, не сахар, но ей было всего шестнадцать, и она только начинала жить. Чтобы успокоиться, мне нужно было выяснить, где она. Салли и слушать меня не желала, поэтому я попросила Пола расспросить ее друзей. Сначала никто не соглашался с нами разговаривать — как это свойственно подросткам, они не хотели ее выдавать, — но потом кто-то одумался и дал нам адрес Ханны. Она жила в заброшенном доме в Брикстоне, поэтому я сказала Полу, что хочу поехать ее навестить, убедиться, что все в порядке. Когда я приехала, она выглядела довольно неопрятно, и к тому же сильно поправилась, но она заверила меня, что счастлива, что живет с друзьями и что рада уехать подальше от Салли. Ее можно было понять. Я дала ей сто фунтов и попросила быть на связи, но с тех пор больше ничего о ней не слышала. Я даже еще пару раз приезжала к этому дому, но они, вероятно, переехали. Когда я уже начала было волноваться, мне пришло письмо от Ханны, что она уехала на Ибицу работать торговым агентом.

— Но ты же могла промолчать, правда?

Я смотрю на Салли. Алкоголь начинает действовать, и из ее рта брызжет слюна.

— Обязательно надо было сказать, что это я во всем виновата со своей выпивкой, что это из-за меня она уехала. Ты просто копия нашей мамаши. Парочка двуличных лицемерок.

Резко встав, она идет на кухню. Возможно, мне пора. Я смотрю на часы: уже почти пять. Скоро вернется Пол.

— Мама сказала, что это все из-за меня, — говорит она, возвращаясь с новой порцией спиртного. — Что это из-за меня ее драгоценная внучка сбежала из дома, что я плохая мать. Ха, вот это смешно. Я ответила ей, что всему научилась у нее, у женщины, которая позволила своему ребенку утонуть. Я сказала, что это она — позор нашей семьи и что я никогда больше с ней не заговорю, до самой ее смерти. Что я и сделала.

— Как ты могла? Смерть Дэвида ее подкосила! — восклицаю я, глядя, как Салли плюхается на диван. — В ее письме…

— Каком письме?

— Мамином письме, — с заминкой отвечаю я. — Адвокат передал.

— Серьезно? Как мило, — невнятно говорит она. — А для меня было письмо?

— Не знаю. Думаю, раз тебе ничего не передали, значит, нет. — Я делаю еще один глоток воды, думая, как было бы славно, если бы мама сделала хорошее дело и оставила что-нибудь и для Салли тоже, хоть что-нибудь.

— Что ж, почему-то я не удивлена, — говорит она. — Боже, даже после смерти она ставит тебя на первое место. Невероятная женщина.

Она замолкает, чтобы хлебнуть из своей кружки.

— И что она написала в этом письме?

— Она написала, что хочет все объяснить, — отвечаю я, руки у меня дрожат. — Про смерть Дэвида, и почему именно она в этом виновата. Но я не понимаю, почему она захотела объяснить это только мне. Почему не написала письмо нам обеим?

— Потому что ты была ее любимицей, — говорит Салли, глядя на меня из под ободка своей кружки. — Она хотела, чтобы ты ей посочувствовала. А что я про нее думаю — на это ей было плевать. Я не оправдала ее ожиданий: еще бы, мать-подросток. Ты была для нее чертовой отдушиной, идеалом. Примером. Господи, ее драгоценная Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.

Она не отводит от меня глаз, словно обо всем знает.

— Мама была лгуньей, — продолжает она. — Это я знаю наверняка. А еще она была отвратительной, невнимательной матерью.

Пока она