— Помоги мне!

Это последнее, что я слышу, перед тем как проснуться.

Я лежу, скрючившись, на полу, вцепившись ногтями в ковер, и хотя знаю, что все позади, что это всего лишь очередной кошмар, во рту до сих пор ощущается привкус пыли. С трудом поднявшись, замечаю, что комната залита холодным голубоватым светом. Я так устала, что даже забыла задернуть занавески.

Подхожу к окну. Небо ясное и чистое. Совсем не похоже на привычное лондонское небо, затянутое смогом. Глядя на луну и мерцающие приморские звезды, я думаю о Сирии. Там всегда темнело очень быстро. Быстро, как опускается гильотина, говорил Крис. Я сбита с толку. Словно все это — Сирия, Лондон, Крис — произошло с кем-то другим, а вся моя жизнь сомкнулась вокруг этого городка на берегу моря. Нет больше бесстрашного журналиста, осталась лишь напуганная девчонка, прячущаяся за занавеской, не в силах закрыть глаза в ожидании кошмаров.

3

Полицейский участок Херн Бэй

10 часов под арестом

— Давайте вернемся чуточку назад, — говорит доктор Шоу, — к тому моменту, когда вы приехали в Херн Бэй. — Она бросает взгляд на лежащий перед ней листок бумаги. — Давненько вы тут не были. Что вас сюда привело?

Я сижу и наблюдаю, как Шоу скрещивает и выпрямляет ноги, потягивает чай из одноразового стаканчика, вытирает рот и ставит стаканчик на пол. Тишину нарушает только мерное тиканье огромных овальных настенных часов, висящих у нее за головой; одна из нас обдумывает вопрос, другая — ждет ответа. Ответа, который ей уже известен.

Через пару месяцев мне стукнет сорок, и, сидя в этой тесной, освещенной люминесцентными лампами комнате, я вижу торт с начинкой из масляного крема, покрытый лимонной глазурью. Вижу, как мама носится по крошечной кухне, разбивая яйца в миску размером больше ее головы. Мне четыре года, я балансирую на краешке кухонного стола и не отвожу от нее глаз. «Хочу торт цвета солнца», — заявляю я. И мама исполняет мое желание: после всего, что мы с ней натерпелись, она не в силах меня огорчить. Раз мне хочется солнечный торт, она из кожи вон вылезет, но его мне достанет.

Я слышу, как Шоу покашливает, и поднимаю голову; мамино лицо растворяется в деревянной стене.

— Захотелось подышать морским воздухом, — отвечаю я.

Шоу наклоняется вперед и достает из сумки картонную папку.

— Мы пообщались с Полом Шевереллом, — начинает она, вытаскивая из папки лист бумаги. — Он ведь ваш зять?

Я киваю. У меня сдавливает грудь. Что Пол им наговорил?

— Он сказал, что вы вернулись, потому что в семье случилась беда, — говорит она, читая свои записи. — Ваша мать?

— Да.

Уставившись на стену за головой Шоу, я отчаянно пытаюсь выкинуть из головы мысли о маминой могиле, но тщетно.

— Вы с матерью были близки?

Я перевожу взгляд на Шоу и говорю себе, что чем быстрее отвечу на ее вопросы, тем быстрее отсюда выберусь. Надо притвориться, что я на работе, что сижу не в полицейской камере, а в переговорной, и мы обсуждаем кого-то другого — какую-то абстрактную маму, которая не печет торты, не называет дочку «душечкой» и не плачет над стихами Элизабет Барретт Браунинг. Надо представить, что мы говорим не о моей маме, а о какой-то другой женщине, и тогда я смогу это выдержать.

— Да, мы были близки, — отвечаю я с улыбкой. Улыбайся своим противникам. Вотрись в доверие.

— Вы часто ее навещали?

— Не так часто, как хотелось бы.

— Почему?

— Ну, из-за работы я редко остаюсь в Великобритании больше чем на пару дней, но даже когда я здесь, дел невпроворот.

Знаю, как неубедительно звучит мое объяснение, но не могу же я сказать Шоу, что у меня не хватало сил заставить себя приехать; что мне было невыносимо видеть мою любимую мамочку в доме престарелых.

— Она ведь страдала старческим слабоумием?

— Да.

Я стараюсь думать о какой-то абстрактной женщине, чьей-то гипотетической матери, но этот образ дает трещину, и я вижу, как мама склонилась над кучей разложенных на кухонном столе бумажек в попытке найти ту, на которой записан номер телефона тети. Эти бумажки заменили ей память, стали спасательным кругом, но рано или поздно она их теряла и приходила в еще большее замешательство. Дошло до того, что я прислала ей диктофон; помню, как она сидела на диване в полном недоумении, не в силах разобраться с кнопками. Она никак не могла взять в толк, что делать с этой штуковиной.

— Как долго она находилась в доме престарелых?

— Недолго, — отвечаю я. — Всего пару месяцев.

— Значит, ей быстро стало хуже.

— Да, — говорю я. — Но Пол сказал, что она не мучилась — умерла во сне.

— От сердечного приступа, так?

— По крайней мере, мне так сказали, — пожимаю я плечами. Мне хочется сменить тему.

— Ваш зять сказал, что вы не смогли приехать на похороны.

Голос Шоу, холодный и бесстрастный, пронзает меня насквозь, только усиливая страдания и чувство вины.

— Все верно.

— Почему так вышло?

Ее слова словно пули, и требуется все мое самообладание, чтобы не вскочить и не атаковать в ответ.

— Я же сказала: из-за работы меня неделями не бывает дома. Я была в Сирии.

— И не могли вернуться?

— Нет. Я хотела, но… не получилось.

— И в итоге пропустили похороны матери. Несладко вам пришлось, а?

— Да, несладко.

Я пытаюсь не думать о том дне: о мужчинах, о крови и о зовущем на помощь ребенке — и вместо этого вспоминаю поездку в Великобританию. Сидя в аэропорту в ожидании самолета, я ощутила, как что-то внутри меня треснуло; даже показалось, что я почувствовала щелчок где-то в районе груди. Я вздрогнула от боли, физической боли, похожей на ту, что возникает, когда натягиваешь до предела канцелярскую резинку, а затем отпускаешь, и она ударяет по руке. К горечи утраты примешивалось жгучее чувство вины — осознание, что я сама отчасти виновата в несчастьях, от которых так старалась убежать. Я совершила нечто ужасное, за что никогда не смогу себя простить.

Но Шоу я говорить об этом не собираюсь, ее это не касается.

— Наверное, странно вернуться в Херн Бэй после стольких лет?

Голос Шоу резко возвращает меня в реальность.

— Да.

— Насколько мне известно, вы остановились в родительском доме, — продолжает она.

Я киваю и непроизвольно дотрагиваюсь до руки. Кровь уже запеклась, осталась лишь саднящая боль. Закрыв глаза, я мечтаю о таблетке обезболивающего и о большом бокале «Шабли», но ни того, ни другого явно не предвидится. Заметив