— Знаю, у Воробьёва вчера в облёте отметил.

— Готов выйти из капонира к четырём сорока пяти. Жду команды от тебя, командир.

— Хорошо, выйдешь после Захарова.

Я сошёл с крыла. Шестаков выпрямился в кабине, защёлкнул фонарь сверху, посмотрел в сторону полосы. Потом он положил ладонь на верхний край фюзеляжа и постучал по нему костяшками — два раза, негромко, словно проверяя, что металл отзывается. Это был его жест перед тем, как сесть в кабину окончательно. Я заметил его впервые в феврале, в Ржеве, и тогда не понял — для чего. Сейчас, на новой полосе, в первый рабочий день в Анне, два постука прозвучали одинаково с теми февральскими: коротко, как будто Шестаков с машиной успевает обменяться знаком до взлёта. Я этот знак за зиму запомнил и не спрашивал. У каждого был свой.

* * *

К четырём сорока пяти на полосу выкатились все восемь машин эскадрильи.

Я шёл первым, Захаров за мной — пара восстановлена окончательно с конца мая, и в этот первый рабочий день мы шли так, как ходили в декабре, в январе и в феврале, до его ранения. Морозов с Тихоновым вторым звеном, Гладков с Шестаковым — третьим. Ковальчук Степан Андреевич и Сёмин — четвёртой парой, Панин — запасным, без пары, шёл за всем строем. На этом утре он шёл не в воздух — Трофимов оставил его на полосе как дежурного по эскадрилье; машин на восьмёрку хватало, и в первый бой запасных я не выводил.

Молодых сегодня в кадре не было. Бабенко с Гладковым шёл по нашему плану, но Гладков сегодня поднимался без него — первый бой Бабенко не доверял ещё ни Гладков, ни я. Кулагин у Морозова был на той же позиции — на земле. Воробьёв и Шумилов — на полосе, у моей семёрки, вместе с Прокопенко.

Кулагин стоял у капонира Морозова, заложив руки за спину. Я, проходя мимо к семёрке, поднял на него глаз. Он держал в правой руке стебелёк полыни — короткий, сорванный, видимо, у обочины несколько минут назад. Кулагин не нюхал. Кулагин смотрел на ветер у колёс машины Морозова — там пыль шла лёгкой струйкой, чуть отклоняясь к северу. Это означало, что ветер слабый юго-западный, и что для взлёта по нашей полосе он попутный, а для посадки — небольшой боковой. Я это посчитал в уме сам, без помощи. Кулагин эту арифметику делал по полыни и по пыли. Это не была магия — это была деревенская привычка считать ветер не по флюгеру, а по тому, как ведёт себя самое мелкое в воздухе. Я к ней не подошёл специально — Кулагин её делал не для меня, а для себя. Он стоял, как стоял в Каменске-Шахтинском, когда у отца на конюшне с утра проверял, не выгонит ли он сегодня лошадей в обед на жару.

У семёрки меня встретил Прокопенко с шлемофоном в руке.

— Алексей Петрович, всё к работе. Як-1 от десятого ИАП — по графику, обещали быть над нами в четыре пятьдесят. Бутурлиновка ближе.

— Хорошо, понял по графику.

— Идите в кабину, командир.

Я залез в кабину. Защёлкнул фонарь, проверил магнето, отыграл рулями. Семёрка дышала, как умела дышать одна она. Я по этому дыханию у неё уже узнавал многое: что мотор сегодня примет вторую тысячу оборотов без затяжки, что винт пойдёт чисто, что давление масла подержится до конца вылета без сноса. Это была моя машина, и она меня знала так же, как я её. У меня под рукой ручка лежала обычной формой, левая педаль шла без люфта, правая — с лёгкой паузой в полсантиметра, которую Прокопенко сегодня утром, видимо, не стал доводить до конца, потому что лето есть лето, и в полёте эта пауза значения не имела. Я знал, что после первого полного дня работы он её доведёт; у него было правило — делать всю мелочь после первой работы, не до. До работы он чинил по списку, после работы — по живому ощущению, по тому, как сам слетал и что заметил. Машина у меня к июню сидела как чужая рука, которую долго привыкаешь не отличать от своей. К этому утру я её уже не отличал.

— Семёрка — вышел, — обронил я в шлемофон.

— Семёрка — на полосу, — ответил Прокопенко с земли, и я выкатил первым.

* * *

В четыре пятьдесят над полосой прошли две тёмные тени.

Они шли с запада, со стороны Бутурлиновки, на высоте около тысячи. Я по силуэту узнал сразу — Як-1, остроносые, с прямым крылом, с тонким фюзеляжем. Они прошли над нами один круг и встали на левом фланге, чуть выше, в шестистах метрах. У ведущего была белая полоса по фюзеляжу — отметка ведущего пары. Это значило, что прикрытие пришло точно по графику, и что с десятым ИАП Трофимов договорился прочно. Я в шлемофоне не отозвался — мы шли на другой частоте, и связь с прикрытием в этот день обеспечивалась через ведущего истребительной пары на отдельной волне у командира звена. Сегодня командиром по группе шёл я, а у меня связь с истребителями была через ведущего Як-1, который шёл со мной по схеме.

Маршрут лежал на запад-юго-запад. Сначала — над тыловой полосой ВВС, потом — над линией фронта, по карте. Линию мы прошли в пять двадцать. С восьмисот метров фронт под крылом виделся не линиями траншей, а полосой выгоревшей травы — желтоватой, со следами огня. По одной стороне этой полосы лежала наша земля, по другой — немецкая. Различить с воздуха было нетрудно: с немецкой стороны полосы шли свежие следы танковых траков, тёмные и широкие, тянущиеся вдоль гребня к дороге.

— Группа, поворот тридцать влево, — обронил я в шлемофон. — Дорога Старый Оскол — Россошь, в трёх километрах. Подход с юга.

— Принято, идём за тобой, — отозвался Захаров справа.

— Видим колонну, идём прикрытием, — пришло от Як-1 сверху, отдельной волной, через ведущего.

Колонна шла под нами на просёлочной дороге, расходящейся от шоссе на восток. С воздуха в первые секунды я не разобрал — танки или грузовики; силуэты были тёмные, плотные, длинные. Через секунду стало ясно: танки, штук восемь-десять, в строю по одному, с расстояниями метров пятьдесят между машинами. За танками тянулись три или четыре грузовика, в кузовах — какие-то ящики, плотно укрытые