Караванщики пробыли в городе недолго, переждав знойный час, но каждый из них ощутил резкие перемены в Гудспрингс. Раньше они заходили в город нехотя, вынужденные встать на остановку. Стены давили на них, а тишина раздражала. Всем, решившимся на дневную дрему, виделись кошмары. Теперь же Гудспрингс казался караванщикам спокойным и умиротворяющим местом.

Никто из них не догадывался, что Пит потратил несколько недель, чтобы отыскать и захоронить останки прежних жителей города. Это самым загадочным образом повлияло на настроение поселка, вернув ему покой.

Пит поторговался, выменяв себе небольшой запас алкоголя. Он не потратил ни крышки: торговцы заплатили ему пивом и бурбоном за информацию об источниках воды, которые Пит открыл заново.

— Эй, Пит, а зверье тебе не докучало? — спрашивал торговец, подавая ему бутылки.

— А как же. Бывало, докучали. Но ты не беспокойся, малой, я о них позаботился.

Караванщики пожелали узнать подробности, и Пит рассказал им о своей битве со скорпионами. И хотя он говорил без лишней бравады, история все равно их очень впечатлила.

Караван отправился в путь. Вернувшись в Калифорнию, «Дальнобойщики» учуяли запах денег и решили монетизировать достижения Пита — само собой, без его ведома и желания.

«Надоели поборы и война на границе? Что ж, тогда вас ждет безопасное место вдали от всех проблем. Ни зверья, ни лихих людей. А главное: источники чистейшей горной воды. И налоги платить не надо», — рекламировали Гудспрингс зазывалы караванщиков в городах Республики.

Дела в Калифорнии шли не лучшим образом. Намечалась очередная большая война, поборы постоянно росли, а свободы урезались. Люди охотно покупали билеты в ничейные земли, сбегая от властей, и часть переселенцев направилась в Гудспрингс, преисполнившись надеждой о лучшей жизни.

Пит прожил в одиночестве целый год, и это был хороший год. Когда очередной караван привел с собой людей, он чуть ли не взвыл от досады.

Они приехали в его город. Он выбрал эту точку на карте, он рискнул всем, чтобы здесь поселиться, он навел здесь порядок, а теперь они пришли, чтобы почивать на его лаврах. Причем шли они сразу целыми семьями, приведя с собой браминов и толсторогов.

Разве это справедливо? Никто не спрашивал у него согласия. Когда Пит спросил у новых поселенцев, что они забыли в его городе, те лишь нагрубили.

— Сдурел, дед? Чего это вдруг город твой? Ты его строил что ль?

— Старик, ты пожил? Вот и нам дай пожить.

— Че? И тебя туда же, старый козел.

Мало кто вел себя с Питом вежливо. По крайней мере, никто не сказал Питу ни слова благодарности. С «Дальнобойщиками» он больше не общался.

Жизнь Пита хуже не стала, никто его не трогал и не задирал, но прежнего чувства свободы он больше не испытывал. На его излюбленном шезлонге то и дело отдыхали люди, не спросив у него согласия — и тогда Пит разломал ложе топором, выпихнул его по частям на дорогу и взорвал динамитом.

После этого события Пит внезапно стал любимцем малышни. Они постоянно носились вокруг него и просили взорвать что-нибудь еще, но он их игнорировал.

Следующие полгода старик провел, почти не выходя из дома. Он чувствовал себя ненужным и покинутым, бесполезным. Его бросало из крайности в крайность: то он злился на мир и жалел себя, то всех прощал и затем испытывал муки совести. Его образ рассыпался: шашки легки обратно в ящик с динамитом, второй револьвер потерялся по пьяни, лицо заросло косматой бородой. Бойкость духа и крепость характера тоже исчезли, подавленные мелочными обидами.

Жить стало немного проще, когда предприимчивая женщина по имени Труди восстановила салун и наладила поставки алкоголя. Пит без лишних слов покупал выпивку, запирался дома и пил до потери сознания. Любые мысли его тяготили. О чем бы он не думал, всегда мысли обращались к образам из детства и юности, к золотой поре его жизни.

Ему очень не хотелось быть стариком, он мечтал о своей молодости, вспоминал те роковые дни, когда он решил встать на путь старателя. Казалось, тогда у него вся жизнь была впереди. Но время неумолимо, и вот он здесь: старый, пьяный и никому не нужный, так ничего и не достигший.

В беспробудном пьянстве старик провел еще несколько месяцев и совсем себя запустил. В один из таких дней, страдая от похмелья, Пит побрел в салун. Палящее солнце уже прошло дневной путь по небосводу и близилось к закату.

Старик расположился на диване у окна, заказал немного еды и бутылку кукурузного самогона. Голова болела невыносимо, он щурился, смотря в тарелку. Его сразу же облепили надоедливые дети. Они не видели стариков до приезда в Гудспрингс — до такого возраста люди как правило не доживали, поэтому Пит был живой достопримечательностью. К тому же ребятня никак не могла позабыть тот эффектный взрыв шезлонга.

Доедая похлебку из геккона, Пит понял, что забыл деньги дома. Ходить туда-сюда ему не хотелось, а потому он предложил детям сделку.

— Ладно, мелкие засранцы, слушайте сюда. Так уж и быть. Я расскажу вам кое-что из своей жизни. Но ничего в этом мире бесплатного не бывает, это вам урок будет. Оплатите мне поесть.

Пита окружали буквально все дети города, поэтому их жалких карманных денег почти хватило. Труди в тот вечер пребывала в благодушном расположении духа и потому не стала требовать полную сумму.

Пит мог бы рассказать любую историю из жизни, но не стал, мучимый омерзением к самому себе. Вместо этого он выпалил перед детьми рассказ, услышанный им в юности — со своими дополнениями, сочиненными на ходу. Длилось это представление не шибко долго, но ребята прониклись. Девочки обливались слезами и хныкали, не скрывая эмоций. Мальчики стыдливо терли глаза, а ребята постарше многозначительно кивали. История никого не оставила равнодушным.

Лишь один мальчишка с большой головой стоял недовольный, он тихо ворчал под нос, попивая сладкую саспариллу.

— Эй! — Пит щелкнул пальцами и указали на мальчика. — Чего это ты там бубнишь?

Ребенок поправил очки и посмотрел на Пита своими огромными глазами, искаженными в толстом стекле.

— Мистер Пит, я все это уже слышал.

— Как это? Я мемуаров не писал!

— Это же рассказ про Выходца из Убежища. Его каждый ребенок знает. Ты просто имена поменял.

— Вздор! — Пит отмахнулся.

— Эй, а ведь так оно и есть. — Сказал кто-то из оравы детей.

— Так нечестно! Я все карманные деньги отдала, а ты нас