Как от самой Лили. Да! Только сейчас понимаю, что именно так пахнет эта девчонка! Не дорогими духами, как та же Натаха или как её одноклассницы. Она пахнет… девочкой?

Зачем-то оборачиваюсь и смотрю на Ромашкину. Словно хочу удостовериться, что это так.

Она непонимающе моргает.

— Сейчас я учебник достану, — говорит, чтобы прервать эту непонятную ей тишину.

Проходит в комнату и идёт к шкафу с книжками.

Я аккуратно закрываю дверь. Наблюдаю за Ромашкиной.

Она тянется на верхнюю полку, подняв руку. Топ задирается, оголяя плоский живот. И грудь особенно выделяется.

Стою и таращусь на эту картинку. Всё сводит внутри. Штырит опять. Взгляд тяжелеет и дыхание сбивается.

А Ромашкина словно не замечает ничего.

Достаёт грёбанный учебник и смотрит на меня наивными глазками.

— Садись, — показывает на стул. — Ты чего в дверях стоишь? Я сейчас второй стул принесу из кухни.

— Сам принесу, — бурчу я.

И тут не только и не столько благородство, сколько желание выйти из комнаты. Чтобы отдышаться и сменить обстановку. Чтобы успокоиться.

Чёрт, что меня так штырит-то?!

Выхожу из комнаты и иду на кухню. Там бабушка Лили что-то делает у стола.

— Я за стулом, — говорю ей.

Она кивает.

Беру стул и несу его в комнату Лили.

Она уже сидит у стола. Открыла учебник и что-то вычитывает там. Ещё и тетрадку достала с ручкой.

Ставлю стул рядом с ней и сажусь.

— Ну, давай посмотрим, — тихо произносит она. — Какие темы вы прошли, пока я в больнице была?

Поворачиваюсь к ней и взглядом скольжу по красивому сосредоточенному лицу. Она вообще не представляет, что у меня внутри творится! С учебниками своими! Сдались они мне!

Рассматриваю её так близко и замечаю небольшие шрамы на лбу. Ещё не прошло.

Лиля прячет их за волосами. Но сейчас волосы за ухо убрала и шрамы видно, если так близко смотреть.

Ничего не могу с собой поделать. Поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь её лба.

Лиля тут же замирает. Мне кажется, даже дышать перестаёт. Медленно поворачивается и испуганно смотрит.

— Больно? — спрашиваю тихо я.

— Уже нет, — отвечает тоже тихо. — Доктор сказал, что через пару месяцев даже следа не останется. Заметно, да?

И в голосе беспокойство.

Мотаю головой.

— Но ты же заметил.

— Я просто знаю, что они там были, — отвечаю и ещё раз пальцами провожу по нежной коже.

У неё кожа такая… бархатная. Не могу убрать руку. Веду пальцы ниже. Касаюсь виска, потом скулы.

О па! Мурашки! Прямо ощущаю их!

— Данияр, не надо, — шепчут мягко губы, на которые тут же падает мой взгляд. — Какая тема тебе не понятна? Что вы проходили?

— Да пофиг на этот инглиш, — говорю я и сам поражаюсь своему хриплому голосу.

Скольжу пальцами вниз, к подбородку.

— Ты обманул, что ничего не понял, да? — спрашивает девчонка, но не отстраняется.

Позволяет мне гладить её лицо.

— Неа, — мотаю головой и ухмыляюсь. — Нифига не понял. В башке только ты была. Но похер. Я всё равно поступлю куда надо. Папа постарается.

— Но там же тоже учиться надо будет.

— Не хочу сейчас об учёбе и школе этой долбанной, — прерываю её.

— Данияр, я…

Подаюсь вперёд. Застываю, когда между нашими губами остаётся пара миллиметров. Я медлю! Растягиваю этот момент. Наслаждаюсь им.

Никогда ничего подобного не делал. Всегда просто брал, что хотел, и всё. Брал.

А тут… меня от этого вставляет. Я ещё даже не коснулся её губ, а уже кайфую.

Её мурашки мне передаются.

Лиля не отстраняется. Смотрит мне в глаза. Там — страх.

Не бойся, девочка, я буду ласковым.

И, как доказательство, я мягко касаюсь её губ. Чуть касаюсь и сразу вспышка! Прямо в глаза. Я даже зажмуриваюсь.

Вся чувствительность концентрируется на губах. Нервы как канаты. Осязание — на максимуме.

Губы Ромашкиной сомкнуты. Я чуть сильнее прижимаюсь к ним.

Кладу руку ей на талию. А вторую — с подбородка опускаю на шею.

Приоткрываю глаза как в тумане.

Оказывается, от поцелуя тоже может не слабо так вставлять! Да это и поцелуем не назовёшь! Так, касание.

Опять прикрываю глаза и в этот момент Лиля отодвигается и наш целомудренный поцелуй прерывается. Разочарованно выдыхаю и открываю глаза.

— Данияр, что ты делаешь? — Лиля тут же краснеет и пальцы к губам подносит. — Зачем?

— Потому что хочу, — чуть хмурюсь.

Быстро подхватываю её, приподнимаю и сажаю себе на колени.

— Данияр! — возмущённо смотрит и упирается ладошками мне в плечи.

— Ты мне нравишься, Лиля, — кладу руки ей на ноги и провожу по грубой джинсовой ткани.

Лиля ещё больше краснеет. Убирает взгляд.

А потом пытается слезть с меня, но я крепко держу её за талию. Не позволяю.

— Пусти, — просит тихо. — Перестань. А то я не буду с тобой больше заниматься!

Сжимаю губы и хмурюсь. Упрямая!

— Ещё один поцелуй и отпущу, — улыбаюсь. — Честное слово! Один поцелуй — и больше не притронусь к тебе. Сегодня.

Сдвигает бровки.

Усиливаю захват на талии, чтобы дать ей понять, что я не шучу.

Не жду от неё ответа. Тянусь сам. Кончиком носа утыкаюсь в её носик. Чуть трусь о него. А потом наклоняю голову и снова примыкаю губами к её губам.

Ну, ей же тоже нравится! Я чувствую это! Объяснить не могу, но чувствую!

Завожу руки на спину Лиле и тяну её на себя. А она упирается ладонями мне в грудь.

Опять отталкивает и вырывается из поцелуя. Часто дышит.

Я тоже. В груди — шквал. Буря. Все эмоции сносит в одну сметающую всё на своём пути волну.

Поднимает взгляд на меня.

И тут раздаётся стук в дверь!

Лиля тут же спрыгивает с меня и прижимает ладони к горящим щекам.

— Да, — произносит хриплым голосом.

Дверь открывается и в комнату заглядывает её бабушка.

— Я оладушки напекла. Пойдёмте чай пить, — с улыбкой обращается ко мне.

Я киваю, стиснув зубы. Кошусь на растерянную Лилю.

Боится, что бабушка поймёт?

Да откуда она такая на мою голову?!

Резко встаю и иду к двери.

— Пойдёмте, — говорю бабушке и увожу её, чтобы дать девчонке возможность прийти в себя.

Глава 36. Ультиматум

— Данияр, куда ты опять? — отец выходит из кабинета и встаёт на моём пути.

Не скрывая недовольства, смотрю на часы на стене.

— Прогуляться, — бросаю ему. — К десяти буду дома.

Делаю шаг.

— Зайди в кабинет, — сурово бросает отец и сам первым скрывается за дверью.

Чёрт.

Спорить — не вариант.

Нехотя, но иду за отцом.

— Садись, — кивает он мне на кресло и