солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать брусчатку академического двора жидким, расплавленным золотом. Каждый камешек, каждый выщербленный край плитки сиял, как драгоценность в короне. Где-то за спиной хлопнула тяжелая дверь общежития, кто-то засмеялся — второкурсники с боевого факультета, судя по громким, раскатистым голосам, полным юношеской бравады. Обычные звуки обычного утра. Но они доносились до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные, неважные. Как будто я нырнула глубоко-глубоко и смотрела на мир со дна океана.

Важным было только то, что происходило в этих трех шагах.

Три шага. Всего лишь три жалких шага разделяло нас, и эти три шага казались пропастью. Бездонной, холодной, темной, полной всего того, что мы не сказали друг другу за последние две недели. Всех тех слов, что застревали в горле, всех тех взглядов, что мы бросали украдкой, всех тех прикосновений, что не случились, но могли бы. Я даже не знала, как назвать тот взгляд, что был направлен на меня сейчас. Слишком пристальный. Слишком голодный. Слишком. До дрожи, до мурашек, до желания обхватить себя руками и спрятаться.

Или наоборот — эти три шага были слишком маленьким, ничтожным, опасным расстоянием для двух людей, которые друг друга терпеть не могут. По крайней мере, должны.

Я вцепилась пальцами в лямку сумки так сильно, что кожаная кромка впилась в ладонь, оставляя красный, горящий след, который будет напоминать о себе еще час. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно, мешая мыслить ясно. Я ненавидела это чувство — когда он оказывался рядом, и все мои привычные защитные механизмы, выстроенные годами, как крепостные стены, давали сбой. Трещали по швам. Рассыпались в прах.

Он стоял, прислонившись плечом к стволу старого дуба возле выхода из Академии. Того самого дуба, под которым мы детьми играли в прятки, под которым Райан впервые закурил, под которым я однажды, когда мне было двенадцать, разбила коленку, и Лайам — тогда еще просто мальчишка с вечно ободранными локтями — помог мне дойти до дома, хотя я кричала, что ненавижу его. Поза его была расслабленной — одна нога чуть согнута в колене, руки в карманах брюк, голова слегка наклонена к плечу. Но я знала его достаточно хорошо, слишком хорошо, чтобы видеть: расслабленность эта показная. Обманчивая. Как у хищника, притворяющегося спящим. Плечи были чуть напряжены, и взгляд — этот его взгляд из-под полуопущенных век, тяжелый, обволакивающий, — был слишком пристальным для человека, который просто коротает время.

Он ждал. И судя по тому, что его волосы, обычно идеально уложенные с небрежной точностью, сейчас были растрепаны ветром и падали на лоб непослушной пепельной прядью, он стоял здесь давно. Может, десять минут. Может, полчаса. Может, с того самого момента, как я захлопнула дверь перед его носом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я первой, потому что молчать дальше было невозможно. Тишина между нами всегда была слишком громкой, слишком напряженной, она давила на барабанные перепонки и заставляла нервничать до дрожи в коленях.

Мой голос вышел резче, чем я планировала. Колючим, как осенний ветер, как осколки льда. Я не стала его смягчать. Не стала притворяться вежливой и равнодушной. Пусть знает, что я не рада его видеть. Пусть чувствует. Пусть хоть раз в жизни ему будет некомфортно.

Он улыбнулся.

Не так, как улыбаются при встрече. Не вежливо, не приветливо, не робко. Эта его улыбка — ленивая, чуть насмешливая, с легким, опасным прищуром глаз — была оружием. Отточенным, выверенным, смертоносным. Я это знала. Я видела, как он так же улыбается соперникам на турнирах, перед тем как сделать решающий, сокрушительный удар. От этой улыбки у меня внутри всё начинало кипеть, словно кто-то бросил в спокойную воду раскаленный камень, и вода зашипела, заклубилась паром, грозя выплеснуться через край.

— Жду, — ответил Лайам, и его голос был низким, спокойным, невозмутимым, как горное озеро. Он неспешно выпрямился, оторвав плечо от шершавой коры дуба, и это движение было таким плавным, таким кошачьим, таким хищным, что у меня невольно перехватило дыхание, а сердце пропустило удар.

— Ждешь? — переспросила я, вкладывая в голос столько ледяного спокойствия, сколько смогла собрать по крупицам. Я специально растягивала слова, делала их короткими, рублеными, как удары хлыста. — Кого?

— Тебя.

Он сказал это так просто. Так обыденно. Так буднично. Будто ждать меня на выходе из Академии в выходной день — это самое естественное, самое правильное занятие в мире. Будто у него нет своих дел, своей компании, своей свиты из поклонниц, своей жизни, в конце концов.

Я сделала глубокий вдох. Сосчитала до трех. Потом до пяти. Потом до десяти, хотя обычно мне хватало пяти, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Не помогло. Абсолютно. В груди разрасталось жаркое, колючее раздражение, которое я так хорошо знала последние недели. Оно приходило всегда, когда этот человек оказывался в поле моего зрения. И чем ближе он был, тем сильнее становилось это чувство — смесь злости и еще чего-то, чему я отказывалась давать имя. Чего-то опасного, горячего, разъедающего изнутри.

— Зачем? — спросила я, и прозвучало это почти как вызов. Как боевой клич. Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя это было трудно — его глаза были слишком светлыми, слишком пронзительными, в них хотелось смотреть вечно, тонуть, и именно поэтому я старалась смотреть куда угодно, только не в них. На его переносицу. На ухо. На предательскую прядку волос.

— Чтобы составить компанию, — ответил он тоном, которым говорят о чем-то само собой разумеющемся.

— Я не просила.

— Знаю. — Он качнулся с пятки на носок, расслабленный, невозмутимый, будто мы обсуждали погоду или цены на пирожки в столовой. Его глаза, светлые и цепкие, смотрели на меня спокойно, без тени смущения. — Но я всё равно пойду.

— Лайам, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, и этот кипящий, яростный гнев требовал выхода, требовал крика, требовал хотя бы бросить в него чем-нибудь тяжелым. Я вдохнула носом, медленно, глубоко, чувствуя, как холодный утренний воздух наполняет легкие. Выдохнула через рот, как учила мама в детстве, когда я злилась на соседских мальчишек, которые дергали меня за косички. — У меня сегодня важные дела. Я иду за книгами. Потом к родителям. И я не собираюсь тратить этот день на то, чтобы…

— Чтобы что? — перебил он, и его правая бровь насмешливо приподнялась, образуя на лбу едва заметную складку. Он смотрел на меня с таким видом, будто знал, что я скажу, и заранее это его забавляло. —