class="p1">— Да к Семену Терентьевичу ходила, — отмахнулась я, принимаясь разбирать тот тюк, что нам оставили.

— Ого? — Вита следом за мной подошла к скамье. — С утра пораньше?

— Так сам он и вызвал.

Похоже, последнее еще пуще раззадорило этот любопытный нос.

— Полно, бабоньки, лясы точить! — гаркнула вдруг Матрена. Я ее взгляд мигом поймала на себе. С прищуром такой, сердитый. — Работать-то кто будет?

— Потом расскажешь? — шепнула Вита, помогая мне разбирать белье. Я кивнула.

В прачечной уже стоял пар — густой, мокрый, с резким запахом щелока и нагретого льна. Воздух был влажный и горячий, словно в парной. Стены от сырости тут уж давно потемнели, потолок капал редкими каплями. У больших медных котлов, кои, мне кажется, вовсе никогда не гасили, клубились белесые туманы. Кто, интересно, ночью-то за ними приглядывает?

Мы с Виткой подтащили свой тюк к длинному корыту. Я первым делом плеснула туда горячей воды из бадейки, потом Вита добавила щелок. Мутная жидкость сразу пошла по воде белыми разводами, а от нее в нос ударило щипучим запахом золы. Перемешали деревянными палками, и можно было приниматься за работу…

Одна бадья, вторая, выполощи да развесь. Это еще хорошо, тут хватало места, чтобы прям в корытах больших выполаскивать, а то, слыхала среди разговоров, как бабы охали — раньше и на речку полоскать ходили. Мостки на речке до сих пор были целы.

— Смотри, накликаешь, что барин упомнит, как в прежние-то времена тут и прачешная на всю округу работала. С соседних имений и то стирку присылали. — Ворчали ей в ответ.

— Полно болтать, — прерывала Матрена. — А то и правда упомнит.

К полудню спины у всех гудели, руки ныли, а пар над прачечной стоял сплошным облаком, будто над кузницей. Бабы шмыгали носами, кашляли, кто-то ворчал, кто-то пел вполголоса, чтоб скуку разогнать. А я все больше уверялась в правильности своей задумки.

Как вышли обедать, я аж ноги вытянула на лавке-то. Сегодня, правда, нас позвали обедать в людскую, так что посидела недолго. Дом этот стоял в стороне от барских строений, невысокий, бревенчатый, но крепкий. Внутри тепло, сухо, стены почернели от дыма и времени, под потолком сушились пучки трав, а в углу полыхала большая печь с чугунной плитой. От нее шел ровный жар, пахло капустой, кашей и квасом — привычный, деревенский дух.

У длинных лавок вдоль стен уже расселись конюхи да поварята, гомон стоял, как на ярмарке. Большой чугунок со щами поставили на скамейку у печи, а рядом котел с кашей. Каждая из нас принесла свою ложку. Кто за поясом носил, кто в узелке. Щи разливали поварешкой, кашу — деревянным ковшом, и пар от них поднимался густой и пахучий.

Мы с Витой пристроились на краю, рядом с приоткрытой дверью, где сквознячок чуть разгонял жар. На скамье тесно, локти упираются, шум, смех, кто-то шутку бросает, кто-то хлеб в щи макает.

Болтать о личном здесь было несподручно, потому мы с Виткой, да с другими, кто рядышком уселся, болтали ниочемшину. Заметилось мне при этом, что тут на меня особливо косо не глядят. Может то из-за Витки, что ярким лучиком тучи надо мной разгоняла, а может тут собрались просто те, кому дело до моей блажести не было, но обед проходил весело и приятно.

Однако ж стоило подумать мне о том, как на горизонте возник тот, кого и не ждали.

Микула явился собственной персоной. Встал передо мной, ноги широко расставив, руки на груди скрестил. И глядит сверху вниз с этакой демонстративной брезгливостью. Губу вон вверх сморщил.

— Значит мне отказываешь, а к кузнецу по ночам шастаешь? — пробасил, да так, что вся людская стихла.

От этакой наглости я едва рот не раскрыла. Кашу уже доедала, так и та поперек горла встала. Вот надо было ему мне аппетит портить?

С собой все ж совладав, под взглядом его выжидающим, я преспокойно себе поднялась. Микула при том ни на шаг назад не отступил, только скривился пуще прежнего, а в глазах его черти заплясали. Это он меня еще в бесноватости обвинить пытался?

Я поглядела на остатки каши у себя в плошечке. Эх, жалко добро-то переводить, но разве ж иначе тут разберешься?

Губу пожевав, я на него взгляд вскинула снова. Стоит, молодчик. Ноги расставил, плечи вон широченные, а в ручищах сила какая! Его бы да в правильно русло, а он чем занимается? За мной пригляд ведет, опорочить пытается, так еще и прилюдно.

Нет, я таких охламонов привычна на место ставить.

— Что, язык проглотила, нечего в свое оправдание смолвить? Пропащая ты баба… — начал он. И продолжить хотел, да токмо куда там.

С кашей-то на голове не шибко поговоришь. Особливо, когда она по лицу течет и по затылку за ворот капает.

Сказать, что обомлел Микула, когда я на него плошку вывернула, так и вовсе ничего сказать. Кажись, не ожидал такого.

И все кто в людской, тоже. Ежели до того все попросту притихли, так теперь тишина и вовсе стала гробовая. Даже муха не жужжала.

Микула моргнул, пальцами по лицу провел и на кашу воззрился, точно поверить не мог, что я подобное сотворить решилась. Я прям-таки видела, как вместе с пониманием на лице его свекольным цветом разливалась злость.

— Ах ты!.. — прохрипел он, с ярости аж осипнув. И за руку меня как ухватит! С силой такой, что меня пошатнуло, ногами об лавку стукнулась, благо ни на кого из девок не налетела.

Пальцы его, будто клещи, сжали мне запястье до боли. Вверх дернул, к себе подтаскивая. А детина-то здоровенный, я ему лицом даже в грудь ткнулась, как он меня встряхнул. Дыхание еще с перегаром отдает, не иначе как с утра то ль от горя хряпнул, когда узнал, что я к кузнецу в вечеру ходила, то ли для храбрости.

— Отпусти, Микула, — процедила зло, когда он лицо свое переляпанное ко мне опустить надумал. — По-хорошему прошу.

Но он, кажись, по-хорошему понимать не собирался. Лицо его, и без того краснющее, перекосило. Глаза щуром на меня сверкают. Губы в ниточку сложил.

— Стерва… — выдохнул он, снова меня встряхивая. Да с этакой силой, что я зубами клацнула. — Думаешь, раз вдова, все дозволено? И мужика позорить?

Я потверже ногами в пол уперлась, чтобы этот гад меня не мотал боле. Но куда мне против такой