хороший знак.

Через полчаса мы спустились в нижние коридоры.

Со мной пошли Марта, Сивка с фонарём и Бран, которому поручили нести пустую корзину, “чтобы руки были заняты и язык не болтался”. Бран выглядел так, будто предпочёл бы чистить все котлы в замке, но отказаться от похода в кладовые при новой леди и главной кухарке было выше его подростковой гордости.

Кладовые Грейнхольма находились под кухней и частично уходили в скалу. Воздух там был холодный, плотный, пахнущий зерном, солью, сушёными травами, деревом, железом и чем-то ещё — старым, живым.

У первой двери Марта остановилась.

— Правила, — сказала она.

— Слушаю.

— Не свистеть. Не считать вслух мешки с мукой, если не собираетесь досчитать до конца. Не говорить “пусто”, даже если пусто. Не обещать того, чего не дадите. Не ругать мышей, пока не убедитесь, что это мыши. Если услышите, что кто-то зовёт из дальней соляной, не отвечать.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Убедительно.

Она сунула мне в руки маленький мешочек.

— Соль. Нормальная, не изумрудная. Если что-то схватит за подол, сыпьте под ноги.

Сивка пискнула:

— Госпожа Марта!

— А что? Пусть знает.

Я взяла соль.

— Что-то часто хватает за подолы?

— Только тех, кто лезет куда не надо.

— Тогда у меня хорошие шансы.

— Вот именно.

Марта открыла дверь.

Кладовая встретила нас тишиной.

Не пустой. Сытой.

Полки тянулись вдоль стен, уставленные банками, мешками, бочонками и ящиками. С потолка свисали пучки трав. В углу стояли кадки с соленьями. На деревянных балках висели засушенные яблоки, грибы, вязанки лука. Всё выглядело упорядоченным, но не спокойным. Как войско, построенное перед боем.

Я сделала шаг внутрь.

Где-то в темноте звякнула ложка.

Марта закрыла глаза.

— Только не начинай, — сказала она в пространство.

Ещё один звяк.

Потом третий.

Сивка прошептала:

— Горошина проснулась.

— Кто? — спросила я.

Ответ пришёл сверху.

Мне на голову упала фасолина.

Не больно. Оскорбительно.

Бран прыснул, тут же получил от Марты взглядом по затылку и замолчал.

Я подняла фасолину с пола.

— Доброе утро, Горошина.

На дальней полке что-то шевельнулось.

Маленькое. Серое. Лохматое. Похожее то ли на комок пыли, то ли на очень старую варежку с янтарными глазами. Существо сидело между банкой сушёной мяты и мешочком тмина и смотрело на меня с глубочайшим подозрением.

— Не доброе, — пискнуло оно.

Голос был тонкий, скрипучий, как плохо закрытая дверца шкафа.

Сивка ахнула.

Бран выронил корзину.

Марта нахмурилась.

— Со мной он три года не разговаривал.

— Возможно, вы не здоровались, — сказала я.

— Я ему сливки ставлю!

— Сливки — это не разговор.

Горошина фыркнул, и с полки посыпалась пыль.

— Новая. Вторая. Пахнет дорогой. Пахнет чужим платьем. Пахнет мукой. Не хозяйка.

Я подняла брови.

— А ты вежливостью не пахнешь совсем, но я же молчу.

Сивка закашлялась.

Марта медленно повернулась ко мне с выражением почти гордого ужаса.

Горошина раздулся. То есть стал чуть более круглым комком пыли.

— Не хозяйка, — повторил он.

— Пока нет.

— Не будет.

— Это мы ещё посмотрим.

Он скрылся за банкой.

Через мгновение где-то в глубине кладовой с грохотом упала крышка.

Марта тяжело вздохнула.

— Поздравляю. Вы ему понравились.

— Это было “понравились”?

— Если бы нет, он бы уронил банку с патокой. Её потом неделю отмывать.

Я прошла вдоль полок.

Кладовая действительно была не в порядке. Не явном, не для глаз обычного человека. Мешки стояли ровно, бочки подписаны, травы развешаны аккуратно. Но соль в одном углу слежалась камнем. Мука у дальней стены была тяжелее, чем должна. Банки с сушёными ягодами запотели изнутри. Две связки лука почернели, хотя остальные рядом были крепкими.

Дом портил припасы выборочно.

Или кто-то делал это за него.

— Когда началось? — спросила я.

Марта шла рядом, держа фонарь.

— После пожара. Сначала немного. То молоко, то мука. Потом хуже. Лорд списывал на сырость. Кайр — на поставщиков. Я — на всех сразу.

— А Горошина?

С верхней полки донеслось:

— Горошина не виноват!

— Я не обвиняла.

— Все обвиняют. Ложки пропали — Горошина. Соль мокрая — Горошина. Ключи нет — Горошина. А Горошина хранит! Горошина помнит!

— Что ты помнишь?

Марта резко сказала:

— Миледи.

Но было поздно.

В кладовой стало холоднее.

Горошина выглянул из-за мешка с чечевицей. Янтарные глаза потускнели.

— Огонь, — прошептал он. — Стекло. Белая леди плачет. Зелёный господин кричит. Ключ падает. Ключ поёт. Никто не берёт.

У меня перехватило дыхание.

— Какой ключ?

Существо тут же будто очнулось. Глаза снова стали злыми.

— Нет ключа!

— Ты только что сказал…

— Нет! Нет! Нет!

И с полок посыпались ложки.

Они падали отовсюду: из корзинки с орехами, из мешка с фасолью, из-за банок, из щели между полками. Маленькие, большие, деревянные, оловянные, серебряные, одна даже с треснутой костяной ручкой. Бран вскрикнул и прикрыл голову корзиной. Сивка спряталась за Марту.

Одна ложка стукнула меня по плечу.

— Ай!

Горошина визжал:

— Не спрашивать! Не брать! Не хозяйка!

— Да хватит уже кидаться посудой! — рявкнула Марта. — Перебьёшь — сам суп хлебать пальцем будешь!

Ложкопад прекратился.

Я стояла посреди кладовой, окружённая столовыми приборами, и вдруг начала смеяться.

Не громко сначала.

Потом сильнее.

Наверное, это было не совсем уместно. Но после ночного шёпота, кольца первой жены, запретов Рейнара, отказа Кайра и духа кладовой, который швырялся ложками из-за вопроса о ключе, внутри что-то не выдержало.

Сивка смотрела на меня с ужасом.

Бран — с восхищением.

Марта — как женщина, которая давно подозревала, что все господа сумасшедшие, но получила новое доказательство.

— Простите, — сказала я, вытирая глаза. — Просто мой брак оказался богаче событиями, чем обещали.

С верхней полки тихо донеслось:

— Смеётся. Глупая.

— Может быть, — сказала я. — Но я не пришла забирать твою кладовую.

Тишина.

— И ключи воровать не пришла, — добавила я. — Хотя один, кажется, всё равно придётся найти.

Горошина фыркнул.

— Нет ключа.

— Хорошо. Нет так нет.

Я подняла с пола ближайшую ложку и положила её на стол. Потом вторую. Третью.

Сивка опомнилась и бросилась помогать. Бран вылез из-под корзины. Марта буркнула что-то о том, что “аристократия докатилась до уборки ложек”, но тоже наклонилась.

Через несколько минут мы все собирали ложки с пола.